Колькино детство. Часть 4 - 30 Апреля 2014 - Все о Вятлаге - Вятлаг

14+
        НАРОДНЫЙ АРХИВ

Мини профиль
Гость
Логин:
Пароль:

Понедельник, 11.12.2017




Наши именинники


kola62(55)



Уголок общения

Перейти в глобальный чат


Статистика сайта

Всего пользователей: 924



Приветствуем нового участника:
Mashatwids
Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0



Сегодня сайт посетили
schniffer, Сергей12345


Друзья сайта


Погода в Лесном

***
Праздники России


Наш опрос


Оцените наш сайт
Всего ответов: 287






Приветствую Вас, Гость · RSS 11.12.2017, 14:09

Главная » 2014 » Апрель » 30 » Колькино детство. Часть 4


29.04.2014 (+ ГРАФИКА)

Колькино детство
Часть 4

«Ничто не определяет нас больше, чем наша память», - писал Иван Бунин. Ведь мы помним только то, что «хочет помнить наша душа...». Именно память становится критерием смысла и ценности прожитой жизни, поскольку не все, что кажется важным для человека в каждый момент настоящего, будет ею сохранено, и наоборот, она сбережет то,что могло представляться совсем незначительным.
Книга Николая Иванова «Гвозди - шампанское - хлеб» - это повесть - воспоминание, где прошлое предстает как череда ярких, зримых картинок и, казалось бы, неважных подробностей. Сохраненные памятью, они складываются в пеструю и красочную мозаику Колькиной жизни. Из этих же подробностей (многими теперь уже забытых) вырастает и образ ушедшей «совковой» эпохи.
Книга написана блестящим литературным языком и станет замечательным подарком для всех, кто ценит и любит хорошую русскую прозу.

О.Н. Сабурова, Кандидат филологических наук, Ведущий редактор изд-ва «Сова»

Картинка интерактивная
Marche funebre

Раньше в Песковке с оркестром хоронили.
Бабушка жила в трёх домах от края посёлка. А там вон, во все окна видать, пустырь огромный, пыльный а сразу за ним и кладбище. В красивом, высоком сосновом бору. Так что ничего не пропускали.
Первым появлялся барабан. Гулко ухая, он катился через огороды, от из избы к избе, заставляя дворовых собак замолчать на время и присесть с задумчиво-рассеяными мордами.
Потом истошные духовые, цепляясь за штакетник, неслись через огороды. И, наконец, "Бздынь-бздынь!" - мятые, медные тарелки поднимали чёрное облако ворон над кладбищенскими соснами. Бабушка незаметно крестилась, дед ворчал:"Опять вона...волокут кого-то..."
Летом окна во всём доме нараспашку. Толстый шмель путается в кружевной занавеске. Смотреть через неё забавно. Вся улица, как в тетрадке по математике, расчерчена на маленькие квадратики. "Из пункта А в пункт..." - ползёт по квадратикам неспешная процессия. И вдруг в один миг всё становится чёрно-белым и только маленькое пятнышко, как в фильме про легендарный броненосец, продолжает краснеть во главе колонны. Притихший в занавеске шмель кажется мамонтом, а вся процессия муравьями, катящими впереди себя красную личинку. Или гусеницей. Вон - солнце отражается на миг в медных тарелках, и она эта гусеница блестит, ворочает своими голодными глазами.
Посёлок большой и хоронят здесь каждый день, а то и не по разу за день, но к жуткой музыке этой, от которой моментально что-то больно сжимается в животе, привыкнуть невозможно.
Она, эта музыка, заставляет меня, без пяти минут пионера, моментально поверить в то, что и Ад и Рай, оба они здесь - под этими вековыми соснами.

ПРО ГЕРОЕВ И ЛЮДЕЙ

Я героев-то в жизни немного видел, но те, которые встречались навсегда запомнились.
Сашку Трушникова как всех провожали. Два дня пили всем посёлком. Потом стригли во дворе. Наголо. Хипповские пряди падали в грязь и курицы брезгливо обходили их.
Мать его, учительница школьная, зашила, как положено, две картофелины по углам вещмешка, мужики ностальгировали тут же на старом Сашкином крыльце, тыча в небо окурками «главно дело-мужиком будь!», «как сам себя поставишь -так и будет, Саня!».
К пяти так ,всем посёлком, и пошли на «катер».
Впереди Вовка Бисеров с гитарой: «чинарик, я нашёёёл чинарик. Где-где? В унитазе на газете!», потом мужики какие-то, мать с подругами, нас-толпа и Саня с девушкой.
Саня на катер прыгнул и ушёл сразу . Ну, туда, за крышку двигателя. Там нормально ехать можно. И курить, да и тепло хоть.
Вроде и не попрощались. Так пошумели, помахали, покричали в жёлтую пенную волну, да и расходиться стали.
Жили они через дорогу.
Зимой уже мать Санина зашла как-то. С моей на кухне шушукались.
«Коль, где атлас у нас?»
Ну принёс. Что я не знаю , где атлас у нас.
«Вот тут, вот она Кушка-то эта, ага. Да чего хоть пишет-то?»
«Да ничего мол нормально всё, шоферит, говорит. Ой, Петровна, а я прям вот спать перестала. Про это-то как подумаю, про ( совсем шёпотом ) про Афганистан-то этот.»
Так и писал все два года «шоферю мол, нормально всё». И вернулся как-то незаметно. Не десантник, не морпех, что в нём интересного?
И опять пили всем посёлком. И даже драка была. И уже новых солдат провожали, и новые песни пели.
А тут раз! по зиме как-то из району сразу две «волги» приехали. И на продмаге объявление вывесили – мол, в 19:00 сегодня быть всем.Ну пришли все, не часто такое бывает.
Подполковник на сцене к трибуне вышел, в зал посмотрел так долго и говорить начал. Сначала спокойно вроде, а потом торжественно так. Как в телевизоре. Тут и семечки грызть перестали.
«За мужество и героизм» - говорит-«проявленные при исполнении воинского долга в демократической республике….наградить Трушникова Александра Викторовича «Орденом Красной Звезды», а также…
Ну все на Саню заоглядывались. А он сидит красный весь и в пол смотрит. И тут в тишине полной голос матери его вдруг: «вот ведь гааааад, а!!! ведь чувствовала яааааааа!!!» и тут же «Сашаааааа, Сашенькаааааа моооой!!!» Даже укол , говорят, делали потом в библиотеке.
Звезду, к пиджаку было прикрученную, тут же по клубу пустили. Красивая. Тяжёлая. А афганскую медальку и рассматривать особливо не стали. Не было у нас таких, и не надо…

ПРОПАЩИЕ

Они появлялись из ниоткуда, и исчезали в никуда...
Сначала соседки тянули шеи, стараясь разглядеть через неровный штакетник "кто это там у Гальки дрова колет?"
Потом мужики, шаря взглядами по запястьям, просили закурить у колодца - "да не, вроде не урка."
И, наконец, ожидаемый всем посёлком, "выход в свет" - в клуб "на картину".
Счастливая Галька крепко виснет на его сильной руке.
Белый отложной воротник, гладко зачёсанные волосы, расчёска в нагрудном кармане пиджака.
"А до кино ещё время есть",- курит один у берёзы.
Ночами подмигивает сигаретным огоньком с галькиного крыльца далёким звёздам.
Но вот...
Но вот, с каждым новым днём, всё дольше и дольше задерживается у калитки, взглядом оглаживая недалёкий камский горизонт и, спустя какое-то время,...едет "становиться на военкомовский учёт в район".
И всё...
С месяц ещё соседки валят грудями галькин забор:"Ой, девка, больно жалко мужика-от, экий баский был, и по дому, гляди-ко всё вона делал..." и всё забывается...
Пойдёт корабельная сосна с последней ледяной камской шугой крушить окоченелые берега, заборы с сараями из чёрных сделаются серыми, зашуршит-зачирикает под крышами, и в другом уже посёлке стукнут в одинокую калитку:"По хозяйству может чем помочь? Мне переночевать только..."

ЛИЧНАЯ НЕПРИЯЗНЬ

Вот ведь просто органически не выношу комсомольцев. Тех самых - настоящих, бывших аппаратчиков, имею в виду.
И они - суки это чувствуют как-то нюхом своим особым, ленинским и платят мне тем же. А не знают гады, что у меня с ними сугубо личные, давние счёты…
Было это в те стародавние времена, хотя это кому как.
Короче, году этак в 82-м ловит нас классная наша руководительница за женской баней и с такими словами сигареты у нас отбирает: "У вас, - говорит, - мальчики пиписьки уже в банку майонезную не входят, а вы всё в галстуках красных тут отдыхаете. Короче, - говорит, - давайте-ка завтра же с утренней баржой на большую землю, а оттуда в райцентр - в ленинский коммунистическиё союз молодёжи вступать!"
Мы - ей, а как же мол контрольная по алгебре, к которой готовиться не перестаём буквально, а она отрезает сурово - "Освобождаю!"
Делать нечего, дырку в стене бревенчатой скомканным "Огоньком" старым заткнули и пошли про ордена и принцип демократического централизма учить…
Три часа на барже ржавой пролетели мигом одним за "дурачком" и преферансом со сплавщикми. На те деньги, которые после этого ещё оставались взяли на берегу два "огнетушителя" и в четыре свистка ( девки отказались ) выдули их в, насмерть усранном, автовокзальном нужнике. В автобусе ( ехать 2 часа ) трижды, с переменным успехом, бились с "совхозными", всех победили и, нажравшись перед самым приездом лаврушки ( чтоб не шмонило особо ), выгрузились у "большого дома".
Галстуки наглажены, карты и сигареты оставлены в гардеробе, в карманах самые ультра-самые-модные ( не такие как у всех лохов ) комсомольские значки - маленькие-маленькие, как капельки крови!
Поднимаемся по красно-ковровой лестнице…Девки трепещут, сознание буквально теряют, всё херню какую-то переспрашивают… Первый бал, прям!
Приглашают в зал. Стол посредине, с серьёзной комиссией за ним. Давайте, мол, рассаживайтесь у стены и по одному к нам. Допросили, выгнали.
За девок всё страшнее. Еле живы подруги дней наших суровых от волнений и переживаний. Вот комиссия расходиться стала. Тут секретутка главного нас войти приглашает.
Главный - маленький, холёный, явно - не из наших таёжных, а скорее за активность какую неумеренную в края эти заколдованный, очень органично за столом большим в одиночку смотрелся. Только не в духе был от чего-то. Встал нам навстречу. Говорит, девочек, мол, сначала, давайте. И стал им, что-то там в косички пшеничные бормоча, значки к ,успевшим уже вполне оформиться, титькам прикидывать.
Мы поодаль молча стоим. И вот доходит очередь до Ларисы Кияновой. А у Ларисы…как бы это сказать-то… Короче, с её лифчиком два бэтээра незаметно на Кабул опустить можно было легко. Титькой в жопу и нокаут, короче! Такая Лариса.
Ну вот, доходит очередь до неё. Упырь этот запыхтел, заподнимался на цыпочки , начал булавкой значковой в ларисину гордость целиться.
Ну тут меня и прорвало. Сдуется, говорю, щас Киянка наша как шина белазовская, нах! Вроде и сказал-то тихо. Тише некуда. Только братва-то с утра самого с ершом в жопе - им, палец покажи - уже готово. Хохотнули не по-детски, короче. Упырь аж побелел весь мгновенно. И даж затрясся вроде. "А ну вышшшли все отссссссюда!" - зашипел. "А ты ( это мне ) ты останься! ……….Подойди! Фамилия? Где характеристика?"
Бормотушный кураж стремительно ушёл в пол, прям через красный ковёр на первый этаж. Сжатым в кулаке заготовленным значком шустро сдал клинический анализ крови в кармане.
"Ты что себе позволяешь, ублюдок леспромхозовский?!! А?!!" - очень тихо и очень-очень зло надвигался на меня Упырь.
"Кто ублюдок-то, а чо я сказал-то, а чо я…" - попытался было я противостоять предводителю земской молодёжи.
"Ты понимаешь, щенок. Что я с тобой сделать могу?!! Понимаешь ты или нет своей тупой, бритой башкой?!!! Что все твои "пятёрки и сочинения лучшие" не спасут тебя?!! Что я могу сделать так, что ты ВСЮ ЖИЗНЬ свою поганую говно жрать будешь в дыре своей вонючей?!!! Это ты понимаешь?!!!"
Не, ребята, не буду врать я сейчас. Заревел я. Да.
Уж очень талантливо и живо изобразил Вожак незатейливую перспективу мою…
Молча, зубы сжав, закапал я на видавший виды ковёр…
"Понимаешь или нет?!!!" - не унимался упырь. "Я жду?!!!"
И вот ещё несколько секунд и я скажу те самые слова, с которыми мне потом надо будет жить, и от которых до сих пор хочется замотать головой и заплеваться.
И я сказал. Я сказал - " понимаю"
"Пошёл вон отсюда!"
И я пошёл.
Перед дверью очень быстро заморгал, стараясь избавиться от постыдных слёз, дёрнул рукавом по глазам и вышел….
"Ну чо? Ну чо там? Чо было-то,. Колян?" - волновалась общественность.
"Да не, ничо так, нормально! Прикольный ты, говорит пацан, чо мол куда поступать собираешься, ну там всякое то-сё…"
"А-а-а, а мы думали взъе..ть тебя решил. А клёво ты, бля, - шина белазовская, э-э-э-а-а-а-а-а!!!"
Так вот и живу с этим говном в памяти. С этим моим личным позором. И судьба, не понятно зачем, всё время сводит меня с этими ……. комсомольцами…

МОРЕ, МОРЕ

Два последние года моей школы были очень смешными. Нет, первые восемь я тоже не скучал. Но эти были особенными.
Всё началось с того, что вместе с окончанием мною восьмого класса закончилась и сама школа. Других в нашем посёлке-зоне не было и я уехал к бабушке. В её посёлке был большой завод, на на нём лили из чугуна гранаты эф-один, кинотеатр, парикмахерская и целых две школы. Бабушка на радостях купила мне мотоцикл "восход-три-эм" и жизнь заиграла вместе с ним-блестящим новыми красками. Но не надолго. Перед ноябрьскими праздниками в меня наизусть влюбилась самая красивая девочка из параллельного класса. Сюжет существенно осложнялся тем, что в неё уже был безответно влюблён самый сильный мальчик из моего класса. Хотя, как мальчик...Мальчики могут кулаком разбить фару мотоциклу "восход-три-эм", а потом и вовсе оторвать её? А этот мог. Короче, не били меня только когда я спал. А спал я плохо, потому что когда я не спал, меня всё время били. Когда я понял, что скоро привыкну, уехал. Попрощался ночью со своим обезфаренным конём и уехал. Ну да, назад, к себе в посёлок-зону. А когда моё молодое, подвижное лицо снова стало похоже на фотографию в комсомольском билете, родители вспомнили, что в двеннадцати километрах от нас есть село с умирающим совхозом, но со вполне ещё живой школой-десятилеткой.
Село это, бросая вызов Вечному Городу, бежало одной единственной, грязной улицей из тайги в тайгу по семи высоким холмам над извилистой Камой. На одном из них стояла школа, а сразу за ней - интернат для таких, как я. Оставался в нём я редко, - уезжал после уроков домой на порожних лесовозах, либо и вовсе шёл пешком. Фуфайка, кирзачи с отворотами, леспромхозовский подшлемник, учебники - в сумке от противогаза. Уходил я не потому, что мне было плохо в интернате, или от того, что меня мог кто-то обидеть. Нет. В классе меня приняли сразу. И пацаны сельские были вполне дружелюбными. Странно. Жизнь здесь была много хуже, чем в том посёлке, откуда я бежал. Но в ребятах этих не было ни злобы, ни оголтелой зависти, как в тех моих недавних ещё врагах. Наоборот. Меня уважали. Уважали, как лучшего в классе. А уходил я потому, что как-то по-особенному начинал чувствовать всё вокруг. Мне хотелось быть одному. Я наслаждался одиночеством. Я пил жадными глотками свою Свободу. Я очень остро, до спазмов, ощущал что-то такое,... что вот-вот должно произойти. Да и уже произошло. Происходило. Я жил своей собственной жизнью. А одноклассникам своим я платил щедрой сторицей, разумеется.
Самыми любимыми уроками в нашем классе были уроки истории. Учитель наш,Александр Иванович Маликов, высшего образования не имел, работал на энтузиазме и тройном одеколоне. Ещё до первого урока они вдвоём с трудовиком Ефимовым, закрывшись в мастерской, успевали оперативно привести себя в состояние средней негодности. И никто, наверное, не радовался моему появлению в этом классе так, как он. Потому что отныне уроки истории стали выглядеть примерно так:
Александр Иванович захватывал по пути в класс какие-то схемы сражений из учительской. С надорванными краями, на пожелтевших рейках, они вмиг занимали собой всю доску. Маликов шумно дыша одеколоном, долго устраивался за столом, открывал журнал, вёл по нему пальцем вниз. Класс торжественно, как перед премьерой, молчал. Маликов дважды стукал толстым указательным пальцем в журнал, потом, мутно прищурившись, находил меня нетрезвым взглядом и коротко кивал: "Ну, давай."
И я давал. Ой, я давал!
Все, необходимые для пацана моего возраста, батальные фильмы уже были отсмотрены и не по одному разу, и поэтому я всегда был в новом образе. Мне было всё-равно какие схемы каких сражений-окружений висят сегодня на классной доске. Ситуацию я оценивал ещё до того, как к ней выйти. Но сначала надо было нейтрализовать Маликова. Поэтому я выходил. Спокойно брал указку. Четко, с расстановкой, читал заголовок схемы. Александр Иванович благодарно закрывал глаза...Минуты полторы моего ровного, спокойного голоса немедленно делали своё дело. Маликов, упершись животом в стол, тяжело сопел толстой одеколонной грушей. А я был Жуковым, фон Клюге, Манштейном, Сталиным, Гитлером, Гудерианом. Класс беззвучно ревел. Я с фельдмаршальским достоинством выходил из сталинградского бункера, с грузинским акцентом орал на обосравшегося Ворошилова, тянул до последнего с открытием "второго фронта", я...Звонок. И всегда неизменное "нууууууу, бляааааааа, на самом интересном..."
Маликов кашлял в розовый кулак, потом уже открывал глаза:"Аааа, садись, да, пять. Видели, как надо? О!"

АГАФОН И СОЛНЦЕ

— Агафоон! Агафоон, у тя чо в руках, мухи еб..ся?!
Дядя Вася Маевский. Бригадир наш на посевной.
Недоволен одноклассником моим Сашкой Агафоновым. Очень недоволен. Огромные руки на засаленых ватных коленях. Первые же лучи обращают бензиновые разводы на них в дорогой китайский шёлк. От рук его не оторвать глаз. Не руки, а два макета заповедных мест. Чёрные, местами сбитые, костяшки пальцев — горы. Синие полноводные реки жил опутали их. Но вот, ближе к правому запястью — граница заповедной зоны: синюшное, тонко колотое солнце с редкими лучами и точные координаты: СЕВЕР...
Я курю и пускаю колечками дым туда, откуда вот-вот должен появиться провинившийся Агафон. Туда, где возле самого ельника пашня обрывается маленьким коварным болотцем, в котором плотно сидит сейчас его трактор.
Солнце всё выше над ельником.
И я не верю, что вот ЭТО ЖЕ САМОЕ солнце всего через несколько часов встанет над площадью Святого Марка...

ТРУБА

А на самом обрыве, за сгоревшей лесхозовской столовой, стояла Труба. Стальная, с приваренными ржавыми скобами, она, заставляя хрустеть шейными позвонками, упиралась еле различимым громоотводом в безоблачное небо нашего детства. Пятьдесят метров. 97 скоб. Самая нижняя на двухметровой высоте. Нам, пацанам, надо было прикатывать чурбан, тянуться, подтягиваться...
Но на первой же скобе «нам» заканчивалось. Каждый оставался с Трубой один на один. Вовка Дежурин вон, из морпехов когда пришёл, лазил. Даааа. С гитарой даже. Флаг привязал к громоотводу и «шизгару» там на краю спел. И Серёга Яковлев тоже. Говорят, поссал даже внутрь. И Толик Ефимов. Ну и что, что по внутренней стороне скоб... И Кучер тоже. В восьмом уже классе. А я — нет. Я боялся. Панически.
Труба эта была моим ночным кошмаром. Я тысячу раз клялся сам себе, что я смогу, я сделаю. Вот завтра приду, просто залезу и всё. Но тут же, вот сразу же после этой клятвы моей, что-то так противно начинало сосать под ложечкой.
Я тут же отчётливо видел, как на самой середине Трубы одна из скоб отходит внезапно, кроша старой сваркой... как сама Труба, качнувшись вдруг, заваливается в дикую чёрную камскую воду... как отламывается штырь громоотвода, за который держусь я, едва забравшись... как ноги мои соскальзывают со стального узкого края и я лечу в саму эту Трубу... Потом я просыпался и уговаривал себя. Я говорил себе, что всё это глупости. Что смелость и храбрость, конечно же, не в этом. Что это идиотизм - так рисковать жизнью. Ради чего? Зачем? А они всё лезли и лезли. Вон и Вовка уже, говорят... Вечерами я приходил один на камский берег. Подкатывал чурбан, плевал на руки, хватался за скобу, подтягивался. Шаг, ещё, ещё один, и я уже видел и школу, и клуб, и... И назад.
Двадцать лет прошло....
За четыре камских поворота до посёлка Трубу всегда хорошо видно с катера. Вечером того же дня мы снова остались вдвоём. Я и Труба. Я просто знал, что сейчас могу. Просто могу и всё. Легко подпрыгнул, подтянулся и... спрыгнул на землю. Ни она мне, ни я ей уже были не нужны. Не было сейчас и уже не будет никогда тех Олькиных, Светкиных, Танькиных восхищённых глаз, пацанских похлопываний по плечу «ну чо, бля, мужик, чо!»

КОЛЬКИНО ДЕТСТВО. КОНЕЦ

-Мам, ты извини, что не звонил долго…Как сама?
-Нормально всё…Да,…знаешь, Ира умерла… я на днях узнала. Ира, ну ты помнишь…
-Мам, я перезвоню тебе…завтра…
Короткие гудки. Белые цифры на черных телефонных клавишах. Один, два, три, что я чувствую сейчас? Четыре, пять, шесть…у меня не потемнело в глазах, мне не стало труднее дышать. Семь, восемь, девять, когда я видел её в последний раз? Сколько лет прошло? Подожди, подожди…да ну глупости, нет, не может быть…Двадцать? Двадцать лет… Сколько раз за все эти годы я вспоминал её?
Я любил её???
Кем была она для меня? Что сделала в моей жизни? Моя по-настоящему первая женщина, моя первая взрослая любовь в жертву которой я был готов принести всё то немногое, что у меня тогда было…
Интернат наш размещался в ободранной, отстроенной пленными немцами, двухэтажке. Собственно, мы - интернатские занимали только верхнюю площадку одного подъезда, на первом этаже которого со своей многочисленной семьей основательно квартировал директор школы Колосов. Каждый вечер, сразу после программы «Время», вместе с музыкой «про погоду» он поднимался к нам, закрывал на ключ сначала женскую половину, потом нашу с Саней.
Подобная суровая забота только отчасти была сопряжена с его навязчивой идеей сберечь нас в невинности вплоть до получения официального признания нашей абсолютной зрелости в виде вожделенного аттестата. Практически еженедельно свои неумолимые коррективы в наши жизни вносила местная, и без того сложная, «геополитика». Стоило кому-то из наших «леспромхозовских», будучи транзитом на здешнем автовокзале, намять чей-нибудь совхозный бубен, как мы тут же становились незавидными заложниками ситуации.
Интернат несколько раз брали штурмом, подчистую выбивали все стёкла, Колосов палил из ружья в форточку, милиционер из района с удовольствием оставался на ночь на женской половине…
Весна же этого, последнего для нас школьного года, выдалась на удивление спокойной. Практически все местные «авторитеты» отбывали свои, честно за всю зиму заработанные, сроки, с остальными можно было договориться… Тёплой и чарующей была это весна…
На пустыре за школой, там, где я играл тяжёлыми пшеничными косами круглой отличницы Оли Корнеевой, всё было усеяно жёлтыми цветами мать-и-мачехи, которых я почему-то совсем не замечал раньше.
Олю я, впрочем, раньше тоже не замечал, но близость выпускного экзамена по химии заставляла на какие-то, совсем необходимые моменты забывать о её неприятном запахе и благостно кивать в такт её «а хочешь в ночь после выпускного я буду твоя до конца. Ну вся. Понимаешь? Понимаешь?» Совсем по-другому пахла моя вторая зазноба. От одноклассницы Светы, без пяти минут невесты также «присевшего» той весной сельского «аль капоне», всегда пахло парным молоком. Я буквально дурел от этого запаха, когда сидели мы на разогретых за день истошным майским солнцем деревянных настилах на высоком камском берегу. Соловьям больше никогда не спеть так, как они пели тогда, замолкая лишь с первым тяжелым ударом пастушьего хлыста… «Ой, Колька, только б Серёга ничего не узнал. Обоих ведь …»
В общем жизнь наша в эти последние майские дни шла вполне своим чередом. Мы жили, учились и, периодически, боролись, Колосов старательно закрывал нас на ночь, а спустя полчаса на двух связанных простынях мы, не дыша, опускались на грешную землю. Ужинать мы с Саней ходили в сельповскую забегаловку . Бацилла там была отвратная, но топлива на ночные похождения требовалось немало и со скудностью ассортимента приходилось мириться…
Там же в один из вечеров я увидел Иру…
Саня, поймав мой взгляд, заулыбался над тарелкой.
«Чо ты лыбишься-то, придурок?» – пнул я его под столом, сползая взглядом с пухлых губ прекрасной незнакомки на грудь, которая в ту же секунду сделала французского писателя Мопассана абсолютным реалистом в моих глазах.
«Ей», - стараясь отыскать целую сухофруктину в компоте, начал Саня, -«двадцать пять во-первых уже. Работает в сплавной. Во-вторых ленивый только не ебал её. Во, видал, видал какая у неё фикса! Не дала кому-то наверное – на зуб поставили! Колян, ты чо?! Ты куда?! Колян??!!» Друга своего я больше не слышал. Я просто встал и пошел. Ну, да, прямо туда, к столу, за которым сидела ОНА, с волосами цвета полированного гэдээровского серванта, и улыбкой, которая не оставляла выбора. Сидела и пила вино с подругами.
« Девушки, спичек не будет у вас?»
Ира игриво посмтрела на зажигалку в моей правой руке, - «Выпить хочешь?»
Правая верхняя двойка и в самом деле была золотой. Но опешил я скорее от того, что ни эта фикса, ни деланная развязность, с которой она предложила мне выпить ничуть не делали её вульгарной. Нет.
Скорее, что-то забытое, но такое, чего ещё никогда не было, но что точно вот-вот произойдёт - вот что было в ней…
Спустя четыре часа я, рискуя разбудить бешенным стуком своего сердца всё вокруг, мчался под гору, туда, где рядом со сплавной конторой горел единственным окном её общажный домик.
«Тихо ты! Я ж не одна живу…давай тут на крылечке покурим, пока Наташка не уснула…»
Внезапный гул поднятого по какой-то нелепой тревоге истребителя с соседнего аэродрома стал увертюрой к нашему первому поцелую…
«Ух ты, братец!!! Кто научил? …У тебя уже была женщина?»
«Шутишь!» – соврал я, - «и не одна!»
«Обними меня…»
Я не целовал – я пил её. Жадными глотками. «Подожди, я расстегну заколку» Я утонул в её волосах. Её запах, её вкус – всё это было каким-то истошно родным и удивительно долгожданным.
«Здесь справа порог, осторожно…сюда»
Грудь, живот, бёдра, ноги… «Что ж ты делаешь-то со мной…»
Полуночный истребитель, отгудев за лесом, входил в свой первый вираж…
«Ну иди же уже ко мне наконец…»
Оглушительный хлопок, заставивший зазвенеть стёкла в окнах, швырнул бессонный самолёт далеко за сверхзвуковой барьер, навсегда вырвав меня из беспокойного детства, которого я так старательно бежал…
И в наступившей кромешной тишине моя первая в жизни победа обернулась полнейшим провалом. Всё моё многомиллионное войско любви было внезапно рассеяно прямо перед настежь распахнутыми воротами вожделенного «противника».
«Ну чего ты..? Ну, глупости…ну всё же хорошо», - кончики её длинных пальцев поползли по моей спине, -«всё хорошо…мальчик мой…обними меня, крепко, крепко…вот так…».
Слёз я скрыть не смог, зарываясь через её холодное плечо лицом в подушку.
«Ты просто устал…всё нормально…хочешь сигарету?»
Во внезапной тишине мне было странно словно заново слышать её, несколько часов назад ещё совсем незнакомый, голос, тиканье будильника, который казалось тоже только что перевёл дух и старается теперь изо всех сил быть размеренным. Огонёк сигареты выхватывает её из темноты. Она сидит спиною к стене, обняв руками колени и уткнув в них подбородок: «Расскажи мне о себе…»
…………………………….
Экзаменов я не заметил. Проблемы с «моей химией» меня больше не интересовали. Серебряная медаль меня вполне устраивала. А каждую июньскую ночь в маленьком домике на камском берегу меня ждала несравненно большая награда…
И вот он – долгожданный выпускной!
«Ты с ума сошёл, мальчик мой, я не смогу с тобой туда пойти!»
«Ты пойдешь!»
На увешанном шарами и ленточками школьном крыльце нас с Ирой встречает моя классная дама: «Остенбакен, все уже давно там. А вам, барышня, сюда нельзя!» «Галина Александровна», - пытаюсь сохранить улыбку, не выпуская ириной руки.
«Что- то непонятно? Посторонним, да ещё таким здесь не место!»
«Каким- таким!?!» - силой удерживаю я Иру.
«Мне надо сказать – каким?»
«Галина Александровна, это МОЙ вечер! Вы понимаете?! И я…»
«Твой, вот и проходи. А вас, де-ву-ш-ка, я здесь видеть не хочу!»
«Коля, иди пожалуйста один,» – Ира с силой вырывает свою руку из моей и берёт меня за плечи, -«я прошу тебя!»
«Просто кино!» – перестаёт сдерживать себя классная, - «позорище! Позорище на всю школу. Как тебя земля-то носит, бесстыжая! Поломаешь парню жизнь!» Ира спокойно разворачивается и уходит.
«Проходи», - сухо бросает мне классная. – « о родителях бы подумал и о характеристике своей!»
Мне сейчас кажется или ирины плечи дрожат? Зачем стою я здесь и чего хочу сейчас?
«Галина Александровна, идите Вы на хер вместе с Вашим выпускным!»
Ветки сирени провисают прямо в распахнутое окно… От неё кружится голова… От неё, от любви, от вина, от внезапной моей дерзости… Её руки на моей груди. Уперев в них подбородок, она пристально смотрит мне в глаза:
«Ты же жалеть потом будешь. Ведь это всего один раз в жизни такое бывает!»
«Ты тоже – только одна»
«Дурачок ты мой, таких как я у тебя знаешь сколько будет?…»
Внизу на реке затарахтел катер. Значит скоро рассвет… И, значит, скоро, поворот за поворотом, я уеду отсюда… Далеко-далеко и навсегда-навсегда… Чтобы никогда уже в этой жизни не увидеть мою Иру…

КУКУШКА

Вот здесь - с железнодорожной насыпи налево. По деревянным, местами тонущим в болоте, настилам. Чёрные доски смешно чавкают, вмиг загоняя под ряску водомерок с головастиками. Ближе к самой бане посуше. Кочки пружинят всё меньше, ивняк внезапно выскакивает на беломошник и тут же путается в стройных, высоких сосновых ногах.
Белый, сухой мох мягко хыркает , но следов не оставляет. В этой таёжной прихожей всегда как-то торжественно тихо. Поселковые шумы и визг циркулярок Биржи отсюда почти не слышны.
Пацаны говорят – долго вот так вот перед Тайгой стоять нельзя. «Заманёт». И она манит. «Давай, Колька, давай не дрейфь! На стук дятла, на скрип старой ели, дави бруснику, пинай грибные шляпы - всё равно не выберут! Паучью тенёту рывком с лица. Пальцы в смоле, потёр – чёрные. Ты понюхай! А??? Стой! Тихо! Слышишь? Кукушка, кукушка, сколько мне лет? …пять, шесть, семь. Точно! …восемь, девять, десять…Нет, Колька, это не тебе… Это тем, кто по другую сторону насыпи сейчас в отстойнике на корточках ждёт шмона.
Бригады вернулись с работ. В конце отстойника, за узким в «колючке» проходом «зарядка». В какой-то усталой, измождённой тишине руки вверх, в стороны, шапку долой, похлопывая, постукивания по ватным бокам, сапоги сняли-потрясли-натянули – бегом на Зону! Следующий! Огромные , в чёрных подпалинах, «немцы» пилят малиновыми языками тяжёлый воздух, не лают. Все ко всем привыкли. Малых сроков здесь нет. «Батя, а они все что ли убийцы?» Отец молчит, значит вопрос дурацкий.
Летом ничего ещё. Зимой страшно. Когда валит снег. Я до ста ещё не считаю. Но их тут больше. Из каждого сугробика столбик пара. Высоко – высоко в чёрное - чёрное небо, к мохнатым звёздам. Каждый к своей…
…одиннадцать, двенадцать…О! Это ты, кукушечка, банщику Толику- «Фото на эмали». Столько он здесь. В моей, с дурацкой чёлкой под старой пилоткой, бритой голове это не очень укладывается. Двенадцать! Это ж целых две моих жизни! Мне вот взять и ещё столько же прожить надо – тогда и будет двенадцать…
«Иваныч, моё почтение!» - у Толика в каптёрке , что с торца бани всегда очень вкусно пахнет. Чувствуешь? Махорка, гуталин, чёрный хлеб, чай.. Сам ты «чай»! «Чай»… Чифир, земляк, чи-фир. Вооон она кружка-«чифирбак». Мятая, копчёная на длинной скрученной проволочной ручке. Толик – бесконвойник. На разводы и шмоны ему уже не надо. Ему тут ещё два года. Или три. Не помню. Погоняло «Фото-на-эмали» Толик приклеил себе сам. Когда он сердился на кого-нибудь, то сжимал большой, колотый синим, кулак и красиво говорил: «От щас один удар и фото на эмали!». И Толику верили.
Баня – место блатное, тёплое. Но в ней самой кроме двух, торчащих из куска кирпичной каменной кладки толстенных кранов с красным и синим вентилями, ничего интересного.
А здесь, в каптёрке мне со стены приветливо улыбается стюардесса в форменной синенькой шапочке. Аккуратно вырезанная из «Огонька», она делит стену над топчаном с пожелтевшими слегка «Крестьянками» и «Работницами». Есть даже пара открыток с актрисами. Они заткнуты за серый плетёный шнур электропроводки. Но мне нравится именно стюардесса.
Она красиво улыбается. И ничего не знает. Она не знает, что за её спиной Тайга. И, что если ты будешь идти по этой Тайге день, потом, другой, а потом и третий – ты всё равно никуда не придёшь… Потому, что если ты найдёшь на карте «Где-то вот здесь, примерно» и потом от этого «Где-то вот здесь, примерно» проведёшь прямую линию наверх – упрёшься в Северный полюс и ни разу, нигде не пересечёшь ни одного названия…
«Для этого надо хорошо учиться, парень!» - ловит мой взгляд отец. Это он про девчонок на стене. Шутит. Мне нравится как шутит мой батя. Всем нравится. Толику тоже. Сейчас они выпьют. «По грамульке». Потом батя выпустит белого джинна из пустой водочной бутылки и они с Толиком будут говорить про «Кёниг». Калининград. Красивое слово, морское, немного солёное.
Про море Толик знает всё - раньше ходил мотористом на большом корабле. И сюда, в гости к нашему Куму прямо с корабля и попал. Вернулся из рейса чуть раньше обычного. Жена не одна. Расстроился и …два «фото на эмали». Мимо «вышки» на сигарете проехал. Аффект засчитали. «Держи!» - в руке Толика деревянный, крашенный чёрным нитролаком «маузер» - «неделю ковырял. Нравится?» «Дядь Толь…» «Да ладно тебе! Бей белых, пока не покраснели, бей красных, пока не побелели! Или как там, Иваныч? А?»
…тридцать девять, сорок, сорок один...

***

Это только во сне, Коля, здесь всё так же, как было...
Оградку по ранней весне вроде красили, а она вон, - всё ещё краской пахнет.
Муравьишко бежит по кресту, петляя в трещинах, стопка с водкой никак не встанет в жёсткой и густой, что твой, коротко стриженый, волос, траве на крохотном холмике - "баба Лиза что ли такая маленькая была?". В чёрном платочке с пожелтевшего овала смотрит она на тебя сейчас. Нет. Ты на неё. "Колянко!" Вздрагиваешь. Её голос. Ваши земные жизни здесь пересеклись всего на три года, а голос ты помнишь.
А пальцы её помнишь? Всю жизнь на "ундервуде". Печную дверцу спокойно открывала рукой, брала уголёк и прикуривала свою папиросу. Курила до последнего дня. Курила и читала. "Девки, ну-ко Оливера Свиста дочитайте мне! Глаза не видят совсем!"
Одним солнечным, февральским утром мимо вот этого вот самого дома, где потом пройдёт вся её жизнь, откуда уйдут на войну и уже никогда не вернутся оба её сына и муж, мимо дома, где спустя много-много лет, наклонившись над моей кроваткой, она скажет: " А вот у нашего Кольки кортик - девок портить!", мою прабабушку Лизу повезут на расстрел. Замешкаются колчаковские обозы со штабом вместе, не успеют уйти. Кого-то порубят прямо здесь у церкви на высоком холме, а этих раненных и недобитых вместе с онемевшей от ужаса крохотной Лизонькой – машинисткой и любимицей штаба, растолкают прикладами по саням и повезут к Волоковым. Расстреливать.. «Как это – расстреливать? А ты тогда как появилась, баб? Мам, а ты? А я? А кто повёз? Наши-красные? А она за…» «Парень, сходи, погуляй сейчас», - батя снимает меня с колен. Сам он, пристроившись на холмике рядом, шарит по карманам в поисках сигарет. Над самой дорогой висит жаворонок. Под панамкой кузнечика нет. Сандалии ненавижу. Холмик, над которым сейчас закуривает мой отец, могила моего первого неродного деда. Своего второго неродного, но самого родного из родных, я ещё не знаю. Он шоферит сейчас где-то в тайге. Завтра привезёт бабушке в рабочую столовую букет сирени. Оставит на подоконнике. «Марьандревна!!! Твой ухожёр опять приезжал!» А дед Саша крут был. Сталинская премия за эшелоны под бомбёжками. У девок шкафы от нарядов ломятся. С охоты пришёл – глухарей полкухни. Ставит меня на стол – «Родной ты мой, Колька! Кууууда?!! Не надо никуда ходить!» - казан подставляет. Как есть, в него и писаю. Сестру мамы Таньку, родную его дочь, рвёт тут же у печи – «Пшла вон, дурра!»
Красненькое под листиками. Земляника. Крупная и сладкая очень. Ещё одна. «Сынок, нельзя ягоды с могил» - мамина рука…
Жуткая вьюга. Дверь «буханки» всё время норовит закрыться на ухабах. Мамино лицо. Не её, незнакомое. Знаю – вижу его последние минуты. У кладбища встали. Занесло всё – не проехать. Гроб ставят на санки. Слёзы на рукавах куртки моментально вырастают мутными ледяными столбиками. Пахнет костром. Зэки грели землю, чтобы выкопать могилу. Мама, я же вообще один теперь…
На обратной дороге к отцу. Водиле – «Я на пару минут»-кивает. По пояс в снегу. Тут же вот вроде был. Вот дорога делает поворот, значит вот здесь. Батя, прости меня, где ты мой родной? Смеется с бетона «всё нормально, парень». Ангел наш всехний, где ты? Где ты наш Ангел, шепнувший смертельно раненому колчаковскому офицеру – вытолкать мою, нашу, Лизоньку тогда из саней?
рисунки: Герман Карпов
Конец

Категория: Пишут пользователи | Просмотров: 1465 | Добавил: АЛЕКС | Рейтинг: 4.2/5


Посоветовать материал
в соц. сети


Всего комментариев: 181 2 »
0
18  
благодарен.

0
17  
Главное то, что никого это не оставило равнодушным, это произведение,а значит автор как то "зацепил" что ли,так бы все обсуждали и проблем с посещаемостью не было бы.Всем с уважением привет.

0
16  
Прочитал всё(имею ввиду все четыре части),понравилось,явно не вымысел,со своим "акцентом",и для тех лет и "мест" я считаю правильным.Кто с детских лет там жил,взрослел,всё поймет и многое покажется знакомым,а оно так и есть.И жизнь та как ни крути накладывает свой отпечаток на все оставшиеся годы.Спасибо.

0
15  
Мне понравилось. Не показалось пошло. Жизненно. Очень понравился коротенький рассказ - Про героев и людей. Послесловие  сильное. На мой взгляд неплохие рассказы.

1
14  
Не могу удержаться. Николай (Автор) пишет не только прозу, но и поэзией "поигрывает".. Да простит меня Николай.
Вот один из примеров, возможно не самый яркий, но мне весьма понравился. Впрочем на вкус и ....


КАК Я ВЧЕРА ЖЕНИЛСЯ
Я был на свадьбе грубым и пьяным,
сломал радиолу, порвал два баяна,
бросил в окрошку тётьсонину брошку,
вилкой истыкал дядьмарка гармошку,
есть отказался еврейскую рыбку,
разбил об сервант дядьизину скрипку.
Свидетель-Оксана знает теперь,
чем закрывается в ванную дверь...
И Лёва-свидетель запомнит надолго,
кто круче всех утёсов на Волге...
Я был на свадьбе пьяным и грубым,
час после "горько" искал твои губы...

0
13  
АЛЕКС, я говорила только о возможности просматривать сайт (для гостей), а не о возможности писать что попало. Что, например, секретного, в фотоальбоме "Жители посёлков"?
Конечно, это не моё дело, но я уже неоднократно говорила, что именно эти непонятные ограничения раздражают. И уж, конечно, не побуждают к написанию комментариев - как комментировать то, что не видишь?

0
12  
KKITN! Вы задали вопрос мне, потому отвечу. Вы ищите первоисточник, сайт автора с материалом? Но внизу каждой темы есть ссылки (в данном
случае их две - на скачивание с нашего сервера всего рассказа и на сайт автора, где есть ссылки и на другие его работы. О последнем подробнее.
Сайт автора - это весьма оригинальная штука. Представлена интерактивной картинкой, о чем я предупредил в каждой из опубликованных
частей. Поводите по ней (картинке) курсором и вам многое откроется.
Наталья! Вы не правы. Любой ресурс имеет такую градацию. Что я как посетитель могу сделать на сайте  Верхнекамье ? Оставить свой
отзыв в "Информационном блоке" и не более. На форуме комментарии закрыты. И это правильно.
"Прикамская новь"Ваш комментарий ожидает проверки....А сколько?
Я не знаю как дела обстоят у вас, но я уже устал удалять спам с сайта. Это вы его не видите потому, что приходится дежурить на сайте,
а вы хотите открытости лишь потому, что вам неудобно. Вот тогда то вы и увидите все разнообразие нашего языка...
Есть отработанные интернет нормы защиты, что мне вас учить.
P.S. Минуту назад удалил из чата порно-предложения...

0
11  
Еще и не читал ...некогда , не третью ,ни четвертую часть

0
10  
Ну и ещё,не понравился наглый мат.И это не из-за того,что я весь такой из себя культурный :),а просто не нравятся матюки выставленные для прочтения всеми.(Советское воспитание.....:) ).
 Рассказ-колоритный,но вот так,с листа,его можно прочитать перед определённым обществом или с припиской (+18).А все,что выставляется для всеобщего прочтения-не должно содержать нецензурной лексики.
 Это моё личное мнение.

0
9  
Наталья права.

1-10 11-18
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
   Rambler's Top100   Рейтинг@Mail.ru      Яндекс.Метрика
Наверх