14+
        НАРОДНЫЙ АРХИВ

Мини профиль
Гость
Логин:
Пароль:

Понедельник, 25.09.2017




Наши именинники


bondarenko-aa(51), celt(36)



Уголок общения

Перейти в глобальный чат


Статистика сайта

Всего пользователей: 914



Приветствуем нового участника:
toll68
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0



Сегодня сайт посетили



Погода в Лесном

***
Праздники России


Наш опрос


Сколько вам лет?
Всего ответов: 400




Приветствую Вас, Гость · RSS 25.09.2017, 03:51

Главная » 2014 » Апрель » 29 » Колькино детство. Часть 3
20:50
Колькино детство. Часть 3

29.04.2014 (+ ГРАФИКА)

Колькино детство
Часть 3

«Ничто не определяет нас больше, чем наша память», - писал Иван Бунин. Ведь мы помним только то, что «хочет помнить наша душа...». Именно память становится критерием смысла и ценности прожитой жизни, поскольку не все, что кажется важным для человека в каждый момент настоящего, будет ею сохранено, и наоборот, она сбережет то,что могло представляться совсем незначительным.
Книга Николая Иванова «Гвозди - шампанское - хлеб» - это повесть - воспоминание, где прошлое предстает как череда ярких, зримых картинок и, казалось бы, неважных подробностей. Сохраненные памятью, они складываются в пеструю и красочную мозаику Колькиной жизни. Из этих же подробностей (многими теперь уже забытых) вырастает и образ ушедшей «совковой» эпохи.
Книга написана блестящим литературным языком и станет замечательным подарком для всех, кто ценит и любит хорошую русскую прозу.

О.Н. Сабурова, Кандидат филологических наук, Ведущий редактор изд-ва «Сова»

Картинка интерактивная
МИНУС ПОЛТОРА

В пять лет я заболел. По-взрослому...
Помню всё урывками, а точнее отдельными всхлипами. После слов зоновского "лепилы" "подозрение на туберкулёз" гопота наша смотрит на меня с ещё большим уважением... В фельдшерской, в той, что "за проволокой", через всю длинную комнату, от стены к стене во много рядов натянуты суровые серые нитки. "Лепила" натирает их хозяйственным мылом - "зэков штопать"...
Мама плачет...
Отец раздавил в кулаке рюмку с водкой. Такую самую обычную, общепитовскую с "золотым" ободком. Взял и раздавил в кулаке... Ехать...
Два дня...Дрезина .Поезд. Опять поезд. Автобус. Автобус...Спецсанаторий.
Маленький двор завален негодными дубовыми листьями. "А у нас там нет таких!" Кулаки в карманах-"не реветь, не реветь, не реветь!!!"
"Ничо, ничо, парень," - отец очень старается быть спокойным, - "ничо, это не надолго..."- закуривает. Вижу. Как трясутся его руки..."он не знает. Он не знает сколько мне здесь...Не реветь! Не реветь!"
Не выдерживаю. Отворачиваюсь и захлёбываюсь. Я не смогу без него. Без его запаха, рук, его глаз, голоса его. Я, я...
"Как тебя зовут?" - Она в очках и в обычной вязанной кофте, а не в белом, как я думал, халате, берёт меня за руку, - "Как зовут тебя? Ну всё, всё...Да-а-а??? А у нас тоже есть Коля Иванов. И он не плачет! Ребята позовите Колю!"
Пройдёт совсем немного времени и мне откроют этот незатейливый педагогический трюк - узнать как зовут новичка и тут же предъявить ему спокойного инсайдера-"двойника"...
Но сейчас мне всё равно кто плачет, а кто нет и кого и как зовут. Я знаю, что ещё чуть-чуть и Отец уйдёт, а я останусь тут, в этом чужом дворе, в который таращатся своими бельмами закрашенные белой краской больничные окна...
Старый огромный парк...
За этот год я знаю здесь каждое дерево. Вон в том, да не-е, вон в том дупле Серёга спрятал свой "пестик". Жуки - "солдатики".... "Нафига ты их давишь-то-о-о!!!" Дождь. На застеклённой веранде тепло и уютно. Анна Георгиевна читает нам "Динку"... На трусах, рубашках, майках, на всем - чёрной тушью или нитками, стежками наскороту две буквы . У всех - свои. У меня - К.О. Чтоб не перепутали после стирок...
Операция...не помню...
Привозят в палату. Гордый! Девки смотрят с любовью, пацаны с уважением - "не зассал!"
Страшный чёрный сарай за корпусами. Играли в войну, забежали спрятались...Через минуту с воплями назад -"Там! Там! Там!" А чо там. Да ничего особенного. Старые, списанные гипсовые формы наших навсегда лежачих ровесников из третьего корпуса. Рядами вдоль стен. Думали- привидения.
Этот сарай - кошмар моих, уже взрослых снов. Белые фигуры вдоль стен. Голова, руки, всё в полный рост... Они никогда и не видели того парка. Для Них не было веранды, "отдай, дура, мой пластилин!", реки с огромной песчаной отмелью, огурцов на грядках... Ничего не было.
Потолок был. Белый. С трещинами...
Все вместе боимся атомной войны. "А чо ты будешь делать, если...?"
Президент Никсон в Москве...
На полдник - горячее, кипячёное молоко с, брррр, пенками. Н И К О Г Д А !
Я влюблён...
В Анну Георгиевну. Она мне снится. Я вырасту когда, увезу её отсюда...

АННА ГЕОРГИЕВНА

Она была безупречна. И, пожалуй, единственное, что меня в ней смущало, была вот эта вот иголка от шприца. Самая обычная, холодная иголка, которой была заколота её шапочка сзади.
- Ну, проходи, ложись, мой герой.
Я ждал этих слов. Я и только я был её Героем. Я твёрдо знал, что вот так вот она больше никому-никому не говорит и, что у нас с ней есть только наша, никому более, неведомая Тайна.
Какое-то время она что-то писала, вороша бумаги на пожелтевшем металлическом столике, сидя ко мне спиною. Я же, уперев подбородок в кулаки, любовался её шеей. Это была шея древней Богини с чёрно-белой фотографии из толстой книги про Эрмитаж. На иголку я старался не смотреть. Она, эта иголка, разом портила всё. На секунду закрываю глаза и потом сразу же скольжу взглядом по завиткам каштановых волос всё ниже и ниже. В тот момент, когда глаза мои встречаются, наконец, с округлой застёжкой от лифчика, туго обтянутой тонким, белым халатным шёлком, дышать становится трудно. Чтобы сглотнуть и перевести дух поднимаю голову.
- Сейчас, сейчас, Николай Николаевич, вот только…ну, вот. Я смотрю, идём на поправку мы с тобой! – я не вижу, но точно знаю – она улыбается сейчас. Чуть щурится за тонкой золотой оправой очков.
- Ну, опускай трусишки, - э, нет, вот на этих её словах меня всегда окатывает жаром, так, словно в распахнутую печь лицом сунулся.
- Ну, что ты, который месяц уже, а всё как в первый раз. Ну, расслабься, - рука её, с холодными длинными пальцами гонит стадо мурашек по моей спине. Пальцы у неё , как…как у Ольги Воскресенской из «Рабы любви». Она вся, как…Ой! Вот, сколько не готовься, сколько не говори себе – «только попробуй!», а всё одно – по предательской слезе из каждого глаза.
- Ну, вот и всё на сегодня, мой Герой! – я точно знаю, так она говорит только мне. По радио сейчас начнётся «Полевая почта юности», а мне надо будет встать и уйти. Уйти молча, как Герою и подобает. Выйти в пустой, тёмный коридор санаторного корпуса и…
Так вот скоро и совсем уйду. От этих длинных, красивых, но холодных пальцев, от этих завитков на шее, от…Уйду и погибну. Точно, погибну! Первым поднимусь в атаку. Побегу по широкому полю и…И пуля пробьёт мне грудь. Вместе с её фотокарточкой и ещё какой-то красной книжечкой в левом нагрудном кармане гимнастёрки. А ей придёт мятый треугольник.
Она будет вот так же вот что-то быстро-быстро писать за этим своим старым жёлтым столом, а нянечка Нина Ефимовна положит на край стола треугольник этот и, закусив угол серого платка, уйдёт. А она…она выдернет тогда, наконец, эту проклятую иголку из шапочки, встряхнёт вот так волосами, рассыпав их по плечам, и выбежит вон. Она на берег реки побежит. Там у берёзы встанет. Тихо зашумит берёза, рябью подёрнется неширокая здесь Вятка. Нет больше Кольки…
И замуж она, как Мария, потерявшая своего Пабло, больше никогда-никогда не выйдет. Так и простоит всю жизнь в черном платке у берёзы на берегу. Или нет…
Меня ранят. Как Павку. Я буду лежать и диктовать ей, крепко держа её руку в своей, всё ещё твёрдой руке. Левую. Правой она пишет. Или нет, я…
- Иванов! Ты укол сделал? А ну марш в группу, ваши на ужин уже строятся!
Не, пусть треугольник лучше не Нина Ефимовна приносит. Голос у неё неприятный.

БАРАК

Жили мы в длинном, на восемь семей, бараке. Из мебели помню огромный, много раз крашеный «слоновой костью», кухонный стол с раздвижными дверцами. Для того, чтобы попасть внутрь два листа фанеры необходимо было с силой толкнуть навстречу друг другу. У меня не получилось ни разу. В углу белёная извёсткой печка с вечно распахнутой железной дверцей духовки. На дверце всегда мои колготки. Они одновременно на дверце и на третьем месте после манной каши и молока, которые я ненавижу.
Колготки. Там, где полукруглый, толстый шов – там попа. Да тут везде попа. Как не надевай, не натягивай эти, цвета жёваной ириски, кишки, как не щипай себя при этом за сонные ещё ноги, они всё равно лезут пяткой вперёд. Ну вот как ещё можно унизить и без того маленького и бесправного человека. Нет, можно ещё конечно постричь его так, чтобы волосы остались только спереди. Это у них «чёлка» называется. В анфас – вроде человек человеком, а стоит человеку повернуться…да ну, о чём говорить. «Высшая» же мера это - такая вот «чёлка» плюс колготки, поверх которых в периоды лёгкого межсезонья надеваются, вот тут внимание, - шорты! Нормальные люди?! Шорты! Вот скажите мне, если кому-то в своё время пришло в голову отрубить от штанов штанины и сделать эти самые шорты, наверное, штанины эти отрубили не просто так? Значит, по какой-то причине, штаны целиком были не нужны? Что мы делаем сейчас? Мы сейчас надеваем колготки, а сверху шорты. Вуаля! Прощай, здравый смысл! Заходи если что. Как? Ну, вот как эти взрослые ведь вроде люди, которым можно запросто кататься на подножках товарных вагонов, курить и даже пить колодезную воду прямо из ведра, КАК они не понимают, что колготки для пацана - вещь сугубо интимная?!
И что, если он, этот пацан, под давлением, ну или там из жалости, и согласился колготки эти надеть, то давайте уж все вместе как-нибудь позаботимся о том, чтобы другие такие же пацаны этого не заметили. Да знаю я, что они сами все в таких же колготках! Знаю. Но мне сейчас в таком вот нелепом виде идти «воевать» И тут три возможных варианта – вообще остаться дома, но это не вариант, сразу дать в глаз тому, кто первый засмеется, но это тоже не вариант, потому что всё равно придётся идти домой, но уже с таким же, подбитым глазом. А можно сходу сказать, что «когда был в Лесном - видел, там сейчас все взрослые парни так ходят». Работает. Но воевать в колготках последнее дело. Эти вот маленькие колючки от репейника. А у нас весь «штабик» в его зарослях как раз. Нинка орёт конечно, но волосы распутываются, у Сани на свитере вообще никаких следов, а тут… Понять «где конкретно в колготках чешется» - дело на полдня.
Теперь – цвет. Цвет колготок. Вот тема отдельная и однозначно лишённая любых компромиссов. Пацан, если и может, то может носить только вот эти вот коричневые колготки или синие, и никогда розовые или белые. Никогда! Это закон. Преступив который, пописяв однажды за пекарней и сверкнув в компании белым, он навсегда станет «бабой» и будет обречён на пожизненные «дочки-матери» вместо нормальной «войнушки».
Да, блин, ребята, не надо мне сейчас вот этой вашей драмы! Ни твоей, мама, с «не было же других, нервотрёп!», ни твоих, отец, вытаскиваний из шкафа книг и тыканья пальцами во всех этих «багратионов-наполеонов» - «Смотри, парень, они тоже все в белых колготках!». Не надо. Мне моя честь дороже. Скорее бы уже нормальная, взрослая жизнь, скорее бы третий класс, когда на смену ненавистным колготкам под штанами придёт старое трико, со штрипками и вытертыми швами на коленях…
В распахнутую настежь пасть духовки участливо заглядывает, почерневшим местами, зеркалом умывальник. Настоящий «Мойдодыр», точь-в-точь как в книжке. Деревянный на четырёх ножках. Тумба, за которой ведро, закрывается на гвоздик. От бесчисленных покрасок он похож на толстую противную гусеницу. Выше раковина, над ней рукомойник, я до него пока не достаю. С длинного металлического стержня всё время капает , но стоит кому-нибудь из взрослых подойти и слегка поддеть его запястьями -ополоснуть руки – воды нет. Над рукомойником, прямо под зеркалом, полка. Что на ней -мне без табурета не видно. А табурет сейчас у соседей. Гуляют. Так бы во дворе сели как всегда двумя бараками, но на улице ливень и поэтому фестиваль в длинном коридоре. Мне это очень не нравится. Потому что на улице они поют сами, а когда в коридоре - забирают мой проигрыватель. Винегрет в чемоданчике полбеды, мне иголки жалко и вообще спать невозможно. «Червонууууу рутууууу не шукаааай вечорааамииии.» Или «Казачок», а эти «Четыре таракана и сверчок»? Ад. Я тут сверчок. Но на моей стороне «Мойдодыр»! И мы знаем, как за себя постоять.
Перед майскими дело было. Снабженец с Раздельной привёз к праздникам два портфеля водки. Десять бутылок.
На кухне нажарили, напарили, водку, в колонну по два, за столом построили, сами разошлись по работам. Крышечки-«бескозырки» очень легко зубами открываются, на губах горько, внутри радостно. Бутылка за бутылкой в раковину, «твоё здоровье, друг Мойдодыр!» …семь! - будут вам сегодня «травы-травы-травы не успели», девять! – я вам устрою «не дом и не улица», десять! - «поговори со мною, мама» Всё!
Нет! Не всё. Сверху в раковину стиральный порошок. Всю пачку. Вот теперь всё!
Смеялись вечером не все.
- Ты, чипяток, порошком-то всё зачем засыпал?! – обречённо, сквозь слёзы, смотрит на меня сосед дядя Саша Доровских.
- А ты что? – отец смеётся, не спуская меня с колен, - без порошка стал бы пить из помойного ведра?
Водку нашли они потом. Побегать пришлось, но нашли. И праздник был. Хороший был Праздник. Настоящий. И пили, и новую песню пели. «День Победы» пели. Смеялись и плакали, вспоминали , перебивали друг друга и рассказывали, рассказывали, рассказывали...
Когда родилась моя мама, маршал Жуков нарушил сразу две древнейшие традиции, проскакав в фуражке на своём, терской породы, Кумире через ворота Спасской башни московского Кремля на параде Победы 24 июня 1945 года. Первый вздох, первый крик моей мамы совпал со «Славься, Советская наша страна!», несущейся из репродуктора в маленьком роддоме тылового спецсанатория, куда, использовав все свои связи, отправил свою молоденькую секретаршу главный инженер оборонного завода. Здесь стучит в окно сирень и маленький, в пенсне, доктор улыбается моей бабушке: « Дочь у вас!», а там за тысячи километров одно за другим падают на деревянный помост поверженные фашистские знамёна. Воины-победители в перчатках. Закончится парад, и перчатки эти сожгут вместе с помостом…
1 августа 1945 года на маленькой станции Транссиба родился мой отец, а Трумэн открыл тринадцатое, заключительное заседание Потсдамской конференции.
Они все тогда там, в нашем длинном, на восемь семей, бараке почти ровесниками были. Ровесниками той самой, Нашей Победы.

ПОЛНОЛУНИЕ.

Я не могу… Я совсем не могу уснуть в полнолуние. На этом медном, холодном и безжалостном жёстком диске слишком много всего. Слишком много, чтобы просто спать сейчас… Кухонные ходики то запаздывают на полтакта, то вдруг оглушают нелепой дробью…В моей машине времени чудовищно накурено. Я распахиваю дверцу…
«Кама!» - радостно тычет в грязное стекло шофёр и, упруго спрятав нижнюю губу в небритом подбородке, задумчиво улыбается, кивает чему-то своему – непонятному.
Бортовой «зилок» , доверху гружённый нашим скарбом юзом, ломая любопытный ивняк-переросток, скатывается к неширокой песчаной полоске берега.
«Курим пока!» – громко читает водила застывший на лице моей матери беспомощный вопрос. Щёлкает ручником, несколько раз протяжно бибикает и глушит мотор. «Щас за катеристом сбегают, он паром и притащит. Да все путём! Давайте руку…»
Мама…милая моя маленькая мама на секунду виснет на его синем, ватном локте и, спустя мгновение, вязнет своими «лодочками» в предательской дорожной глине…
Река – неширокая и не узкая, с торчащими тут и там чёрными топляками – последняя естественная преграда на пути к нашей Новой Жизни… Мама не знает, что Там, на том берегу. А я знаю. Нет, конечно, она знает самое необходимое. То, что там - в лае собак и в дымках - столбиками и есть он – загадочный «леспромхоз», директором школы которого с завтрашнего дня ей и предстоит стать. Но я знаю больше. Я уже знаю, Что это за Река, по которой сейчас, натужно борясь с сильным течением, тащит нас к тому берегу маленький сплавной катер.
Это – Граница, однажды нарушив которую, я навсегда оставлю за ней своё детство…
Огромные деревянные ящики повсюду во дворе, старые газеты вместо штор на окнах.. «Битва за урожай», «…в закрома Родины»… «…другие официальные лица…». Водила с двумя леспромхозовскими прощаются с мамой, наотрез отказываясь от нехитрого вознаграждения. Проходят, закуривая и не замечая меня, к калитке: «Ёбнутые какие-то! У них во всех ящиках книги! Тяжеленные, блядь!»
«Дык – училка, хули…»
«Не училка – директорша!»
«А-а-а, – один ху…»
Иду к дому и взбираюсь на крыльцо. Сквозь редкий, но крепкий штакетник приличный кусок улицы отсюда – как на ладони.
Завтра в школу. И не просто, а в настоящую! Где у каждого класса есть своя классная комната, где не одна, а сразу много и разных учительниц.
«Ма-а-а-м,» – кричу я в приоткрытую дверь, - «а третий класс – это ещё начальная што ли школа считается?»
Но отвечают почему-то с улицы и, явно невпопад:
«Эй, маленький директор, готовь репу! Завтра все пиздюлины – твои!»- рыжий пацан в синей болоньевой курточке прицельно плюёт в ржавый почтовый ящик на, теперь уже моей, калитке. Приличная «восьмёрка» на заднем колесе его велика наполняет пустынную улицу торопливым «шорк-шорк-шорк»…
Это Толик Ефимов. Через десять лет его привезут в цинковом ящике. Душманы отрежут Толику голову. Потому что «шурави-Ефимов» не захочет сдаваться и подпускать их к уже мёртвым своим ребятам в дырявом бэтэре. Мать Толика – тихая конторская женщина сойдёт с ума, потому что до Толика два его старших брата вернутся из Афгана точно в таких же цинковых гробах...
Но пока у Толика – бритые виски, «восьмёрка» в заднем колесе и такой удар правой, после которого завтра я не сразу пойду домой…
Я буду в туалете застирывать свою белую рубашку, которая сейчас вон – висит ,поглаженная , вместе с брюками в моей новой комнате. А Света, та самая Света, которая ещё не будет знать, что это она – моя первая любовь, подскажет мне замазать оставшиеся следы крови мелом…
А ещё через неделю Толик станет моим лучшим другом. Раз и навсегда. И это с ним всего через несколько лет мы твёрдо решим стать капитанами дальнего плавания и объехать весь-весь мир и увидеть всё-всё, а потом, ближе к девятому, когда поймём, что синица – по-любому лучше, изрисуем все учебники и парты сладким и манящим словом «Совтрансавто»…
«Ты чего задумался, малыш?» – мама, обняв меня за плечи, садится рядом со мной на крыльцо, -« завтра у тебя Большой день! Надо хорошенько выспаться. Всё будет хорошо…Скоро приедет папа. У нас всё будет очень хорошо…Ты совсем не хочешь спать?…»

БАНЯ

По пятницам и субботам баня в посёлке была.
Ходили по субботам в основном. Часиков с четырёх собираться начинали. Чистое бельё нательное аккуратно в газеты заворачивалось. Мыло с мочалкой укладывались в дефицитный маленький прозрачный полиэтиленовый пакет.
Женщины частенько ходили со своими тазиками, мужики с сумками или портфелями, как мой батя. Вот сейчас щёлкнет замок и… «Потопали, парень?»
Из недели в неделю, каждый год моего детства.
Но сейчас вспоминаются почему-то именно зимние, чёрные вечера.
Снег под валенками, сухой как песок - «хырк», «хырк», «хырк», нос спрятан за пёстрым мохеровым шарфом, с уже успевшими налипнуть сосульками. Ресницы отца белые и пушистые. Мои такие же.
Наклонил голову, выдохнул тихонько в шарф и плотно-плотно на мгновение закрыл глаза. Открыл, и тёплые слёзы на них, которые тут же снова становятся липкими сосульками.
В пустом морозном воздухе резко-приятный запах сигареты отца. Дымы над домами слева и справа от нас поднимаются ровненькими, строго параллельными друг-другу, столбиками в чёрное никуда. Сворачиваем за школой, и вот она уже призывно светится своими, на три четверти закрашенными зелёной масляной краской, окнами.
Баня.
Пятачок в окошечко женского отделения , и серенький, неровно оторванный клочок бумажки с синим штампиком, падает тут же в ведро с мусором. Мне – пока бесплатно.
В предбаннике людно и гулко. В нос бьёт кисловатой прелостью и распаренным берёзовым веником.
«Парень, у Юзика вон свободно, держи портфель!»
И, пока отец шумно и по очереди приветствует оголённую общественность, проталкиваюсь между двух заваленных шмотками лавок. Однорукий, из бывших сосланных и оставшихся тут «лесных братьев» Йозеф тычет красной культёй в вешалку – «Вон, два гвоздя как раз свободных!» Раздеваться быстро не рекомендовано - необходима какая-никакая акклиматизация, но и мешкать особо тут ни к чему. Шапку на гвоздь, пальто на второй. Всё – занято! Батя может не торопиться. Следующая задача, и каждый раз – как в первый раз, - «забить место и два тазика».
Тихонько, стараясь не поскользнуться на выскобленных решетчатых настилах, устремляюсь к заветным кранам.
Один есть!
«Николаич! Мой бери вон, я веник замочил уже, мне не надо!» - приходит Витькин дед на подмогу.
Всё! Теперь место…
На широченных, посеревших с годами, лавках сидят по шестеро , втроём – спинами друг к другу.
Во! Вот тут у кранов прямо и примостимся.
Ополоснуть тазики кипятком – ррраз! Отцу – погорячее, мне – терпимо, живём!
«Айда, погреемся, парень!»-лёгкий перегар отца в ухе, значит сплавщики уже успели угостить.
Не мочить себя перед парилкой – первое неписанное правило.
Тяжеленную, уже непонятно чем обитую дверь, как быстро не распахивай- всё равно услышишь неизменное – «Бегом, йо..нный в рот!!! Весь пар уйдёт на.уй!!!»
На полок сразу не лезть – второе, там же и теми же неписанное правило. Постоять – оглядеться. На четвёртой, самой верхней полке – ад кромешный! Вымороженные за неделю, от постоянного лазания по грудь в снегу, вальщики хлещутся «до первой крови». Время от времени кто-нибудь из «основных» проворно спрыгивает на пол и, заграбастав плющенный местами ковшик кричит оставшимся наверху, туда где еле светит забранная в ржавую решётку лампулька, - «А ну, лягли, блять! Щас я вам блять накачу!!!»
Ловко краем ковша распахивает тяжелую чугунную, с красивыми буквами «ПЧЗ», дверцу кирпичной печи, черпает воды из тазика и с оттягом швыряет её на зловеще краснеющие камни-гладыши.
«Вввву-у-у-у-х!» - сказочно белой, испепеляющей всё, струёй пара отзывается печь.
«Ах.ел что ли?!! Михалыч!!! Сам сюда давай теперь!!!» - несётся тут же сверху.
Детская расхожая хитрость – отсидеться во время всего этого буйства на промежуточной второй полке между волосатых, по-разному пахнущих, ног до первого поту, а потом незаметно наклеить себе на лопатку измочаленный берёзовый листик. И в таком вот, вполне геройском виде, расслабленно проследовать через всю мойку в предбанник, сесть на лавку, свесить голову, руки положить на колени и утомлённо харкаться в пол – дескать –«Это пиздец, как я сёдня того!!»
После первого поту – мойка с пристрастием. По очереди, деловито трём спины друг-другу, передаём мыло. Потом в парилку –«по второй», чтоб уже наверняка. И снова отсидеться в предбаннике.
И вот он – «звёздный час» «правд», «трудов», «известий» и «комсомолок»! Вещи распаковываются осторожно, газеты – под распаренные задницы и под ноги. Буковки смоем потом – ещё успеем, а на ступнях – всё равно не видно…
В углу хлопает крышка на двухлитровой банке с бражкой – «Ух, дядь Вань, хороша у тебя овсяночка-то!!»
«Мне-то оставь! Припал, бля!!!»
Торсы, руки, спины – Третьяковская галерея! От банальных «КЛЁН» и «Не забуду…» до подлинных образцов искусства тату. Вон, у отцовского сменщика – бесконвойника Червячины – синий чёрт на правой ягодице с лопатой угля. Червячина ходит – чёрт мечет уголёк в топку.
На отце – ни буковки – «Не дело это, парень! Сиженым – можно, нам с тобой – ни к чему»
Отец после парилки, с улицы только что – снег в волосах – «Хорррош-о-о, парень!!!» и, снова бегом в парилку.
Потом курит, смеётся, пьёт с мужиками бражку, «режется в буру»…
Домой часа через три, вразвалочку, опустошённые и одухотворённые: «Парень, ты уроки то сделал?»
«Бать, я завтра. Успею же»
«А дров наколол сегодня?»
«После школы сразу. До понедельника-то хватит. И воды флягу привёз»
«Молоток!»

СВЕТА

- А давайте тогда, - говорит, - Коле бойкот объявим, раз он свои личные интересы выше общественных всегда ставит и вообще о себе слишком много понимает!
А костёр всё никак не разгорается – спички отсырели у всех и жрать хочется, и уже не смеётся никто над тем, у кого как в животе урчит.
- Ну, кто за?! – спрашивает.
И вот двенадцать варежек, одна за другой, взмывают неуверенной стаей над поляной.
- Вовчик, и ты тоже что ли?! – прячу красный гэдээровский термос в старую противогазную сумку.
- А чо я?? Я…как все… - стук-стук валенком об валенок.
Любовь Александровна смотрит на меня победительницей. Теперь это снова ЕЁ класс!
«Надолго собаке стеклянные яица?» - ухмыляюсь про себя, любуясь из подлобья её вишнёвыми от мороза щеками, выбившейся из под заячьей с завязками-помпонами шапочки прядью пшеничных волос. Люблю её. Снится мне. Только её и представляю, когда…Ненавижу суку! – натягиваю штаны от комбеза на валенки.
- Акела промахнулся! – пытается шутить Толик Ефимов.
- Да пошёл ты, недоделанный, - плюю с оттягом во всё ещё чахлый костерок.
- От щас ты у меня и зубы свои туда же вывалишь, - беззлобно цедит Кучер.
Ему неуютно сейчас очень. Неожиданный поворот. Не он, штатный классный хулиган и залётчик, а я, отличник и директорский сын, сейчас вдруг оказался в изгоях. Огрызаться неполезно для здоровья. Зубы мне идут. Молча встаю и шагаю в снежную целину мимо оставленных в глубоком снегу следов моих одноклассников – «много чести» к высокой железнодорожной насыпи. Идти трудно. А надо идти легко. Под немигающим прицелом тринадцати пар глаз. Едва успеваю выбраться на насыпь, начинает валить снег. Ловлю языком огромные мягкие хлопья. «Бойкот», мать вашу! В прошлом году, на зимних каникулах, ездили в район. Там третий состав областного драмтеатра устраивал как раз шефские спектакли. Спившиеся дяди и тёти бойко скакали по бутафорским партам и вопили на весь зал: «бойкот! бойкот!». Спектакль вроде так и назывался. «Бойкот». Слово-то какое! Трейдюнионы, лейбористы блять. Костра разжечь не могут, а туда же. Посмотрим завтра…
Идти становится всё труднее. Насыпь совсем замело, и где шпалы – непонятно. Приходится выверять шаг, чтобы не соскальзывать и не попадать между. Посёлок уже слышно. Пойду чуть быстрее – успею к «Утренней почте». Возьму книгу и заберусь под плед. А вы сидите там , в тайге. Кто вас смешить будет?! «Колька, а расскажи…Колька, а покажи». Уроды. Перед самым посёлком неожиданно для себя самого оглядываюсь. Тут же сильно сжимаю заиндевевшие веки, тепло течёт по щекам. Метрах в ста от меня, не больше , ссутулившись бредёт маленькая фигурка. Кто это? Красная вязанная шапочка. Света??? Всегда тихая, маленькая Света. Но как? Почему? Шёл я быстро. Значит, она пошла сразу за мной. Что там случилось? Что могло произойти за несколько каких-то минут?!
Топчусь пару секунд, не зная что делать и вдруг так же неожиданно, как обернулся шагаю ей навстречу.
- Ты чего здесь? Почему ушла?
- Я с тобой хочу быть…всегда.
- Ты же знаешь «правила», завтра с тобой же тоже…
- Мне всё равно.

КАПИТАН

Классе в третьем коротал я лето у бабушки в посёлке побольше, где даже стричься в «Доме быта» можно было, а не просто дома, как у нас. И вот сижу я за фикусом пыльным, плутаю взглядом в лабиринте линолеумном, очереди своей дожидаюсь, а тут, как раз, как «В рабочий полдень» передавать начали, он и вошёл. Высокий, в сапогах и фуражке.
Капитан.
В зал заглянул, походил туда-сюда, и сел у окна «Советский экран» листать. И представил я вдруг, что вот сейчас, ну вот в этот самый мо¬мент, рота его тяжёлый бой с превосходящими силами противника ведёт. А он вырвался вот буквально ненадолго, ну, чтобы в полный порядок себя привести, чтобы и умереть за Родину нашу не стыдно бы было, так вот замерев с пистолетом в откинутой правой руке...
И зуммер очень явственно услышал я. И увидел синие пульсирующие жилки на седых висках комполка: «Где капитан Васильев?!» И бойцов, которые...
«Ну, проходи!» — вышла из зала тётенька в розовом переднике.
Я встал, сделал пару шагов. Да нет, один, не больше. Развернулся, подошёл к капитану и сказал. Да, так и сказал. Я сказал: «Товарищ капитан, Вы идите, пожалуйста, сейчас. Я же не очень тороплюсь!» Капитан захлопнул журнал, щёлкнул жёлтым ногтем по треснувшей лакировке столика, решительно поднялся: «Ну, спасибо!» и пружинистым шагом вошёл в зал. А я снова сел за фикус.
... и бойцов, которые замерли в узком окопе в ожидании команды «В атакуууууу!» снова увидел я. Последней, может быть, в их жизни команды. И даже наверняка последней, вон, слева «тигры» разворачивают свои длинные дула.
Минут через сорок я прошёл по чёрным капитанским волосам и сел в кресло.
Да всё я знал! Я знал, что нет, и не может быть никакого боя.
А что рядом, в посёлке Котчиха обычная зона. И, что капитан, конечно же, оттуда. И что сейчас он, набрызганный шипром из пузатого с резиновой зелёной грушей флакона, наверное, уже щупает в тарнике подавальщицу из привокзального буфета. А она, упершись хлопчатобумажной белой спиной в деревянные ящики из-под лимонада дюшес, смеётся, вот так вот, очень противно по-козьи...
рисунки: Герман Карпов
Продолжение будет!

Категория: Пишут пользователи | Просмотров: 751 | Добавил: АЛЕКС | Рейтинг: 4.4/7


Посоветовать материал
в соц. сети


Всего комментариев: 8
0
8  
Позволю себе вмешаться в ваш диалог, но не по существу.
Хочу поблагодарить
  mikiando, за грамотно (красиво) оформленный текст своего поста. Умение, а главное  желание использовать "текстовый редактор",  я лично приветствую!

0
7  
Вот если из  диалога убрать мат, получается примерно следующее. 
Водила с двумя леспромхозовскими прощаются с мамой, наотрез отказываясь от нехитрого вознаграждения. Проходят, закуривая и не замечая меня, к калитке:
«Сумасшедшие какие-то! У них во всех ящиках книги! Тяжеленные, блин

«Дык – училка, чё ты хотел…»
«Не училка – директорша!»
«А-а-а, – один чёрт…»

1
6  
dzoz, а с чего вы решили, что я буду рекомендовать или читать эту книгу своим детям. Это ведь не детская литература. А когда они станут взрослыми, я им порекомендую перечитать школьную программу - Толстого, Пушкина, Шолохова, Быкова, Астафьева и т.д. А эти рассказы близки моей памяти  о той жизни, о том  времени (хоть автор и старше меня).

1
5  
Полнолуние, Баня. В этих рассказах маты звучат не пошло, это прямая речь в реальной ситуации, и если бы писатель в угоду читателям заменил на другие слова, то атмосферу того социума он бы не передал.

0
4  
А тут многим узнается свое...видать мы все похоже жили!!!

1
3  
прямо с моего детства писано.

1
2  
Присоединяюсь. Весьма интересно написано. Молодец Николай!
P.S. Только вот просьба к сайтчанам: ставьте пожалуйста оценку материалам (звездочки).
Вам это не трудно, а сайту нужно для изучения статистики, да и авторам, я думаю, будет приятно.

0
1  
Талантливо и очень понравилось.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
   Rambler's Top100   Рейтинг@Mail.ru      Яндекс.Метрика
Наверх