14+
        НАРОДНЫЙ АРХИВ

Мини профиль
Гость
Логин:
Пароль:

Понедельник, 25.09.2017




Наши именинники


bondarenko-aa(51), celt(36)



Уголок общения

Перейти в глобальный чат


Статистика сайта

Всего пользователей: 914



Приветствуем нового участника:
toll68
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0



Сегодня сайт посетили



Погода в Лесном

***
Праздники России


Наш опрос


Оцените наш сайт
Всего ответов: 285




Приветствую Вас, Гость · RSS 25.09.2017, 03:53

Главная » 2014 » Апрель » 29 » Колькино детство. Часть 2
03:54
Колькино детство. Часть 2

29.04.2014 (+ ГРАФИКА)

Колькино детство
Часть 2

«Ничто не определяет нас больше, чем наша память», - писал Иван Бунин. Ведь мы помним только то, что «хочет помнить наша душа...». Именно память становится критерием смысла и ценности прожитой жизни, поскольку не все, что кажется важным для человека в каждый момент настоящего, будет ею сохранено, и наоборот, она сбережет то,что могло представляться совсем незначительным.
Книга Николая Иванова «Гвозди - шампанское - хлеб» - это повесть - воспоминание, где прошлое предстает как череда ярких, зримых картинок и, казалось бы, неважных подробностей. Сохраненные памятью, они складываются в пеструю и красочную мозаику Колькиной жизни. Из этих же подробностей (многими теперь уже забытых) вырастает и образ ушедшей «совковой» эпохи.
Книга написана блестящим литературным языком и станет замечательным подарком для всех, кто ценит и любит хорошую русскую прозу.

О.Н. Сабурова, Кандидат филологических наук, Ведущий редактор изд-ва «Сова»

Картинка интерактивная
НА КОММУТАТОРЕ

- Зобать на улицу вон иди!
Это тётя Аня Большова, телефонистка наша поселковая. На Толика -бесконвойника ругается. Ну, Толик, «фото на эмали» который, банщик, я вам про него уже рассказывал.
- А то наладился тут…дышать нечем, хоть топор вешай.
- А у меня «цивильные» сегодня, - чуть сгорбившись, покорно шагает к двери Толик.
- Да откель они у тебя поди завелися-то цивильные?
- А Рафик – снабженец с Лесного приезжал, - аккуратно прикрывает за собою дверь банщик.
Сюда на зоновский коммутатор Толик с весны «наладился».
Муж тети Ани тихий, маленький мужичок позапрошлой осенью умер. Вон его «кошки» в углу висят, и пояс широкий, брезентовый с большими блестящими карабинами и плащ-палатка. Витю-электрика уважали в посёлке. Во все эти слухи о том, что он из бывших сосланных, «полицаил, мол, по молодяжке где-то в Белоруссии» даже мы – пацаны не верили. Да, и потом, кто тут не из «бывших»-то? А когда сына их Сашку в Германию служить призвали, слухи эти и вовсе прекратились.
- Слышь, как гудит? А ты ухо вон приложи, - дядя Витя хлопал телеграфный стол ладонью, словно здоровался с ним, потом медленно прикручивал к сапогам «кошки». Плюнув на руки, размеренно карабкался вверх. На середине уже привязывался ремнём и лез дальше. Той осенью, по первым морозам так его на столбе и нашли. Дрезина с Раздельной шла, сняли…
- А морозец-то сегодня, извини-подвинься! - смешно ёжится и сразу шагает к печке Толик.
За чуть приоткрытой чугунной дверцей озябшими мышами пищат сырые поленья. В маленькой, в одну горницу, избушке, приспособленной под коммутатор, тепло и уютно. В трёх, из соснового бруса, стенах по окошку – ничего на посёлке не пропустишь. Вон, прямо по курсу, там где Биржа, заклубился, повалил густой дым – значит, состав с лесом выйдет сейчас, направо глянешь – дрезину не пропустишь, ну, а в левое окошко – зимой горка, летом речка. В самом же центре Святая Святых. Сам коммутатор. Размером с бабушкин сервант деревянный шкаф, затянутый паутиной разноцветных, забранных в тряпичную обмотку, шнуров с умопомрачительной красоты медными наконечниками. Если стоять у окна и ждать паровоза с Биржи, а на тётю Аню только косить глазом, кажется, что у неё три, да нет, все четыре руки. Щёлкают, отваливаются стальные крышечки номеров, в круглое чёрное отверстие под ними тут же входит штекер, переплетаются шнуры:
-Коммутатор. Кого? Соединяю. Биржа?! Биржа, Раздельной ответьте! КаПэПэ?! Рота вызывает!
«Говорилка» окаменевшим бутоном цветка свисает на длинной толстой проволоке с правого наушника. У тёти Ани красивые волосы. Нам с Толиком нравится на неё смотреть. Просто вот так вот сидеть на деревянном диванчике у стены и смотреть. И слушать: «…ДэПэЭнКа не отвечает…Соединяю! Коммутатор. Соединяю…» Переплетаются разноцветные шнуры, невидимые в тайге люди разговаривают друг с другом.
Толик здесь другой совсем. Не такой как, у себя в каптёрке за баней. Кажется даже, что его огромные, колотые синими якорями кулаки, здесь, в гостях у тёти Ани становятся в два раза меньше. Он не матерится , по первой же просьбе бегает с ведром на речку, колет дрова, топит печь. Зачем здесь я – мне понятно. На зоне второй день побег, а мама в Лесном по делам в РайОНО. Вечером с дрезиной вернётся, заберёт меня. А вот зачем здесь всё время Толик я не понимаю. Ему-то чего побега бояться? Кто его тронет? Я у продмага слышал раз, как «химики» курили с Толиком: «Ну чо, к Аньке опять? Паяешь кастрюлю помаленьку? Пральна, так-то ржавеют они». Все смеялись ещё тогда. Толик нет. Я сижу сейчас рядом с ним и не вижу здесь ни одной кастрюли. Их тут нет. Паяльника я у Толика тоже никогда не видел. Дураки какие-то.
- Взяли! – кричит вдруг тётя Аня, - взяли за Раздельной!
- Да, иды ты! – резко встаёт Толик, - как бл…
- Да погоди ты, - тётя Аня прижимает левой рукой наушник к красивым волосам, - Да, Зоя! Слушаю! Да. От, это номер!
Аккуратно снимает наушники, плавно откидывает назад красивые волосы, поворачивается к нам на стуле:
- Он через кордон до Раздельной дошёл. Там, за станцией уже на перегоне к паровозному тендеру снизу прицепился, думал тепло ехать будет. Ну, и примёрз бедолага. Сам заорал…еле отодрали, ладно машинист ещё услышал.
- От долбоёб. Это со второго отряда Мишиного чудик, - взволнованно курит в печку Толик.
На улице зажегся фонарь. Снег заблестел, заискрился на дорожке. Маленькие разноцветные лампочки на панели коммутатора мигают зелёным, жёлтым, красным. Падают, щёлкая, номерки, путаются провода, путаются мысли…

В нашем посёлке нет кладбища. Его и не было никогда. Покойников в Лесное увозят. Там вроде хоронят. А тех, первых, с которых всё началось, никуда не увозили. Они строили эту дорогу. В эту насыпь их и зарывали. Тех, кто не выдерживал. Тысячи русских, потом немцев, поляков, латышей, евреев. 19-й особый Лаг.Пункт ВятЛага стал для них Адом. А для меня Родиной.

Но я всего этого ещё не знаю. И я шагаю сейчас счастливый по этой насыпи. С тяжёлым портфелем. В портфеле, плотно зажатый в синие картонные корки, улыбается Ленин. Даже два. Но тот маленький, с золотыми кудряшками даже материться, наверное, не умеет и не сможет, не задрав ногтя, вытащить из приклада « калашникова» чёрный, тяжёлый пенал. А тот, который постарше и с бородкой, щурится так, что хочется отвернуться. А вон там за сараями, в нашем укромном Раю меня ждёт Нина Лапикова. Моя первая Любовь. Наша с ней дочка, с единственным открытым глазом и в пластмассовых на босу ногу туфельках, спит убаюканная в железной кроватке. Мои деревянные автоматы аккуратно составлены в пирамидку , стрелянные гильзы разложены по коробкам из под чая. Нина варит суп. Чуть подорожника, немного песочку и разноцветные камешки. А я иду по дороге. Впереди у меня Биржа, позади весь остальной мир. Если всё будет хорошо, а всё так и будет, я тоже стану бесконвойником. Буду работать на тракторе или водить тяжёлые паровозы. А Нина будет ждать меня в нашем Раю.
Я иду по нашей единственной в посёлке дороге. И мне уже не надо прыгать, чтобы чётко попадать в шпалы. А телеграфные столбы вдоль насыпи дают вдруг тысячи побегов и расцветают прямо у меня на глазах дивными, пышными, невиданными цветами.

«КЕМ БЫТЬ?»

На этот вопрос я впервые ответил в пять лет. Вопроса мне этого никто не задавал, и ответа по этой же причине тоже никто не расслышал. А зря.
Я решил стать бесконвойником. Потому, что только они в отличие от остальных зэков могли спокойно шататься по посёлку до общего вечернего шмона в отстойнике.
Правда для этого, из своих отпущенных УК РФ пятнадцати, лет десять-двенадцать они должны были провести под тоскливым прищуром чёрных средне-азиатских глаз. Но краснопогонные Гасанчики, Тофики, Джаники сменяли друг друга каждые два года, а рельсы по-прежнему упирались в Биржу, в кружке на длинной, плетёной из проволоки, ручке булькал чифир на костре, красная от торфа вода в маленькой речушке Има ломила зубы, а всё вместе это называлось до обидного коротким словом - Срок. И у каждого здесь он был не первым. Одно слово – «тигры». Московские, питерские, тигры « с Ростова-Папы – Одессы-Мамы». 19-й Лаг.пункт особого режима Вят.Лага…
Но быть просто бесконвойником нельзя. Требуется какая-никакая специализация. Конечно, можно пойти к бате сцепщиком на мотовоз, он всегда забавно подпрыгивает, выныривая из тайги: рельсы узкоколейки же только вблизи кажутся прямыми… Или к «Червячине» в пожарку и натирать там хозмылом от стены до стены протянутые грубые серые нитки – «зэков штопать» в помощь зоновскому лепиле. Но мне всегда больше нравились трактористы-бесконвойники. На своих маленьких, шустрых трелёвочниках они творили подлинные чудеса – ловко перескакивали через рельсы, крутились на крохотных пятачках дворов, громко, от души хлопали красной, без стекла дверцей…
И потом всегда же можно чикернуть пару хлыстов на повале и притащить их училке или вон, - толстой фельдшерице и потом, не взяв скомканный трояк, цикнуть рондолевой фиксой: « помёрзнете ж тут без меня нахер…»
А, придя домой, скинуть блатной, без воротника, ватник в масляных разводах, с петельками, а не прорезями для пуговиц и в кирзачах прямо прошагать на кухню - выдернуть носком сапога табуретку из под стола, тяжело сесть: «Жрать давай, мать!»
Но мама сейчас испуганно смотрит не на меня, а на отца: « Ты руки мыл?»
Уеду я от них.
Сейчас помою руки, поем, дождусь вечерней дрезины и уеду.На Раздельную уеду. Туда, откуда паровозы тащат царские ещё вагоны дальше до самой Крутоборки…

СМЕРТЬ В ЛИМУЗИНЕ

Поскольку дорога в посёлке была только одна, да и та - железная, от неё к баракам, прямо от самой насыпи были одинаково аккуратно устроены бревенчатые, кое где даже в два наката, широченные сходни.
Народ, работавший в зоновской управе, денег по тем временам получал немерянно. Со всеми северными и прочими надбавками цифры выходили такими, что где-нибудь за пределами необъятного ВятЛага озвучивать их было небезопасно. А вот тратить их было негде и не на что. Офицерские бабы в канцелярии и бухгалтерии буквально изнывали под тяжестью разнокалиберного "рыжья". Но и оценить-то по достоинству всё это тоже было некому. Ну , вот , кому? Фиксатые "толики" и "славики", находящиеся на вольном поселении итак искали любой повод для похода в контору...
И вот, на всём этом незамысловатом фоне, полковник Сулгуненко - Хозяин всего, что там-на Зоне- двигалось и не двигалось, берёт и покупает себе "Волгу"!
Днём, что само по себе уже- Событие, пришёл неплановый поезд, состоящий из одного паровоза и одной платформы. Остановился напротив дома Сулгуненко. Открыли борт, сняли тент и замолчали. Чёрный лак, никелированные железяки - всё это так дико контрастировало не только со всей окружающей действительностью, а, казалось, с самой земной жизнью! Собрался весь посёлок. Даже старикан Битин, перестал на пару часов умирать и тоже пришёл.
Из роты пригнали чурок и они, под личным контролем Сулгуненко, аккуратно скатили лимузин на бревенчатый настил. Паровоз свистнул и учухал задом. Народ не расходился. Сулгуненко решительно распахнул дверцу, щёлкнул ручником, скатился на три метра назад и снёс наизусть калитку своего прибарачного палисадника. И вот только тут к бездыханной публике стало возвращаться сознание. Одно на всех. Все вдруг поняли, что вся будущая трасса Хозяина состоит из пяти с небольшим метров. И всё! Молча разошлись...
А перед самым Новым 1974-м Сулгуненко нашли мёртвым за рулём. Все свои последние ночи счастливого обладания "Волгой" он заводил машину и в одиночку пил в ней водку.
Говорили, - угорел...

СТРЕЛЬБИЩЕ

Километра три, которые обрываются высоким земляным валом, и есть стрельбище. Оно огромное. По сути это длинная, широкая просека в тайге. Справа обойти невозможно, - бурелом, когда просеку зачищали, всё там и осталось. Слева, местами, неглубокое, но страшноватое болото. Поздней весной, летом и ранней осенью, сразу после стрельб, ходим сюда, как на работу. Собирать пули.
Сразу за последними бараками посёлка надо шмыгнуть в красивый сосновый бор, потом перелеском выйти к дежурке стрельбища. Очень нравится мне этот перелесок. Никакой травы, только беломошник местами и песок. Летом здесь полно грибов. Разобрал аккуратно пальцами белый мох – иди сюда, красноголовик! А вон маслёнок желтеет, лисички стайкой выскочили из-под сосны. Лисички в супе «из пакета» с нарисованной, рогатой коровьей башкой, хороши. Красные и обабки жарим с картошкой. Бывает, в песке и сморчки со строчками попадаются. Нечастые гости в лесах наших. Хорошие, но ломкие очень. Редко все целыми донесёшь. Чернобровые краснопогонники из роты грибов не берут, они их не знают, а местные и так с работ с полными вёдрами приезжают. Поэтому эти все – наши.
Новую дежурку недавно совсем срубили. Хорошо струганные брёвна плачут смолой на коротком солнце, манят длинноусых жуков-стригунов и «слоников». Последних считаем полезными. Все вместе верим в то, что они «занозы хорошо вытаскивают». Длинные, чёрные «щелкуны-попрыгунчики» тоже тут как тут. Схвати такого, переверни да положи на спинку лапками вверх, недолго пролежит. Глазом моргнуть не успеешь, соберётся весь, сгруппируется и «щёлк» переворачивается в сальто.
Дверь в дежурку всегда закрыта. На замок. Но в маленькие окна хорошо видно, что замок этот зря тут. Что там, - стол из грубых досок да две лавки. Снаружи, вдоль левой стены лестница с перилами. Наверху наблюдательный пункт. Дверь нараспашку и окно без стекла. Вся полоса стрельбища хорошо отсюда видна. Вон, с середины примерно, сразу за длинной лужей, побежали, запетляли окопы с блиндажиками. Чуть дальше за ними ржавая кривая полоска узкоколейки режет стрельбище пополам. По ней лебёдкой на тросе таскают туда-сюда тележку с мишенями. Попробуй, попади по такой. Вокруг дежурки полно костровищ. Есть и совсем обустроенные, с топчанами вокруг. В золе ржавые гвозди, обугленные банки из-под тушёнки, оплывшие куски стекла. Топчаны изрезаны штык-ножами: «ДМБ-70,71,72,73…Баку, Ереван, Нальчик, Рустави…Здесь вся Средняя Азия и Кавказ. В каждом пне вокруг, не сыщешь нетронутого, вбитые акашными прикладами стрелянные гильзы. Гильзы здесь повсюду. Мы же берём только розовенькие от «трассеров» и пулемётные, они длиннее обычных. А с обычными зелёными что делать, разве только свистеть в них. Мечта любого из нас – найти целый патрон! На патрон от АК смотреть, любоваться им, можно часами. Это самая совершенная и законченная в мире вещь. Вот в мёртвой гильзе жизни нет. Она даже матовой, бледной какой-то кажется и только пахнет вкусно.
А в целом же патроне она живая. Как там может быть Смерть? И вот этот вот тоненький красный ободок там, где пуля встречается с гильзой, и нетронутый капсюль…Время от времени кто-нибудь из пацанов приносит якобы подслушанные в роте сведения о том, что «вертухаи» зарыли где-то тут целый цинк с патронами, «а где и сами забыли». Всё это очень похоже на байки о «закрытых стрельбах», когда здесь якобы стреляют по живым «зэкам». Но мы всё равно ходим, копаем, тычем под кочки кусками проволоки. Не, пока ничего…
За нашими спинами только что учухал на биржу порожняк. Значит пора торопиться. Туда-сюда нам почти шесть километров, а домой надо вернуться засветло. В этих походах на стрельбище мы всегда в сапогах. Огромные лужи –«лывы» не просыхают даже летом, а кое-где пробираться придётся и болотом. Ненадолго задерживаемся на позициях. Здесь окопы для стрельбы лёжа и стоя и просто брустверы из кочек. Беглый осмотр стрелянных гильз. Пулемётных среди них нет, значит, сегодня рассчитывать на «длинненькие» не приходится. Идём шеренгой. Первый километр проходим быстро, почти не глядя под ноги, здесь пуль быть не может. Самое интересное начнётся на линии окопов, там, где в блиндажах ждут своей участи зелёные, с квадратными плечами, фанерные мишени на длинных шестах. Вот обгоревшая, значит, лупили трассерами. Пару раз я просил отца, и мы ходили с ним на ночные стрельбы. Он договаривался с прапорами и нам разрешали подняться на энп. Не забуду никогда. Ночная тайга гудела и рвалась одиночными и очередями. Куски пламени, вмиг освещая просеку стрельбища, били в мишени, уходили рикошетом от рельс, дико плясали во мраке безлунной ночи. Даже с последним выстрелом лес всё ещё гудел, эхо металось, прячась в топких болотах, в ушах свистело. «Рот-то открывал?» – смеётся-кричит отец. Да какой тут рот, батя…
В блиндаже тяжело пахнет землёй и плесенью. Глаза к темноте привыкают быстро. В углу на двух битых мишенях старый бушлат, на земляном, хорошо утоптанном, полу куча окурков. Наряд из двух солдат – «краснопогонников» дежурит тут во время стрельб: выставляют мишени по окопам в специальные ямки, а потом прячутся здесь в блиндаже на краю стрельбища. Большие парни здесь покуривают. Потом дышат мхом, чтобы «мамка не учуяла». Я пару раз пробовал, вроде работает. Без больших парней ходить сюда на стрельбище за пулями нам нельзя. Это закон. За ослушание штраф – по сто пуль с каждого, а это почти два полных подсумка. Подсумки из старых кирзовых голенищ нам шьют зэки. Грубые нитки, широкий брезентовый ремень, перекинул через плечо и погнал. Сто пуль – штраф суровый, столько за один раз не собрать. Но сегодня больших парней нет. Каникулы кончились и они в своём четвёртом классе в лесновском интернате. Это далеко. А мои «бойцы» меня не выдадут. И я веду сейчас свой взвод к земляному валу:
- Не растягиваться!
Нравится мне так кричать. Очень. Бесконвойником быть я уже перехотел. Вырасту, командиром стану. Голос вон громкий и форма идёт. Ну, не вся пока форма, но пилотка, ремень и погоны всегда на мне. Погоны не позорные-красные, а чёрные с сержантскими лычками, мне их Саня Большов со своей парадки срезал, когда из ГДР вернулся. - Сапогами не шлёпаем! – мои «бойцы» конечно знают, что я сейчас просто повторяю все те команды, которые сам всегда слышу от больших парней. Но слушаются. А тут глупо не слушаться. Будешь баламутить воду, не заметишь пуль. Мы идём сейчас по длинной мелкой с прозрачной холодной водой лыве. Короткая трава и песчаные залысины укрыты водой как стеклом. У Витькиного отца, он командир роты, в кабинете на столе такое же стекло. Под ним календарь из «Красной Звезды» и разные, разрисованные цветными чернилами графики и схемы. Ногам в резине становится холодно, надо было поддеть шерстяные носки, не сообразил. Вместе со мной нас пятеро. Взвод не взвод, но отделение точно. Нагибаемся всё чаще. Прямая дорожка в песке под водой, как след от червяка, а вот и сама пуля. Зачем нам эти пули мы не знаем. Как «деньги» они среди нас в посёлке не ходят. Когда их у всех много, какие ж это деньги? Вот, останови любого пацана из посёлка и спроси: «Саня, тебе пули эти зачем?» Не ответит. Да и я не отвечу. Но собираем. Лыва становится всё глубже. Вот-вот начнём черпать воду сапогами. Рукава курток приходится закатывать. Всё. Дальше не пройти.
- Обходим! За мной, по одному! – первым ступаю на край болота. Пройти нужно немного, метров полста и лыва справа оборвётся песчаной отмелью. Но идти надо строго след в след, с кочки на кочку, хватаясь руками за ветки. Паутина противно липнет к лицу, за шиворот сыплются еловые иголки. Болото слева уходит за горизонт. Если стоять тихо, можно услышать, как оно тяжело вздыхает. Дятел отстучал, отбарабанил за недалёким уже валом. Вместе с кукушкой считаем, сколько, кому осталось. У самого вала короткий привал и за дело. Дождя несколько дней не было и дырки от пуль хорошо видны в насыпи. Поднимаемся строго шеренгой, чтобы не засыпать их.
- А у меня пулемётная! – Саня карабкается выше, между большим и указательным пальцами блестит на солнце «длинненькая».
- Стоять, придурок! Там не рыли ещё! – орём мы почти хором.
. Странно, пулемётных гильз на позициях не было. Ни одной. Значит, с прошлого разу проглядели…
Сейчас мы поднимемся на вал, и я сделаю два важных открытия в жизни. Одно неприятное, другое – посмотрим…
- Пацаны, тут красных дофигища! – Лёшка, мой сосед и однофамилец первым скатывается с насыпи, - давайте наберём, всё равно пуль не много сегодня!
- Как понесём-то их? – колеблемся мы какое-то время.
- В куртках! Назад быстро пойдём не замёрзнем!
«Виноватых» потом не найдут. Витькин отец останется командиром роты, а в самой роте так и не смогут внятно объяснить, почему на незапланированные стрельбы с высоким начальством из Лесного не было выставлено оцепления.
Пули тяжело били в насыпь за нами, резали ветки над глубокой лывой, у края которой, сбившись в кучку, ревел от страха мой «взвод». Вечером того же дня, первый раз в моей жизни, отец, извинившись, вытащил широкий ремень из своих штанов. В моих штанах стало очень жарко. Вторым же, а точнее первым открытием было то, что я тогда за насыпью, так же впервые в жизни, произнёс, слышанное раньше от своей прабабушки Лизы: «Господи, Боженька мой, спаси и сохрани меня, пожалуйста!»

ФИЛЬМОСКОП, ВИНИЛ И СЛАВА

Примерно ко второй моей весне в этом удивительном посёлке с порядковым номером 19 родители мои, добровольно обрекшие себя на странную ссылку, оказались в педагогическом тупике. Пёстрая компания бесконвойников была бы конечно неплохой школой жизни для стремительно-познающего мир пацана, но явно таила в себе массу побочных эффектов. Поселковый детский сад носил скорее учебный характер и не закрывался только потому, что был нужен для отчётности. Мысль о том, что мальчонка имеет все шансы вырасти дурачком, вслух не произносилась, но спать мешала…
Внезапно найденное решение было просто как порох и гениально как он же, но уже в патроне.
В соседнем, таком же номерном, посёлке, в сорока с небольшим километрах от нас, на ближайшей почте были отысканы никому ненужные и, от этого почти новые, каталоги апрелевской базы посылторга. На пути родительских инвестиций в моё образование вспыхнул зелёный свет.
Примерно раз в месяц я трясущимися ручонками рвал грубую серую бумагу с двух внушительных размеров коробок. В первой, туманящей сознание, стопкой лежали Пластинки. Во второй железные и пластмассовые баночки с Диафильмами. С неделю меня можно было не искать. Да никто бы и не стал. Потому что некому было бы. Всё остальное детское население посёлка вставало на это время шумным табором в моей комнате-пенале. Окно занавешивалось одеялом, а простынь на двери напротив становилась экраном. Публика рассаживалась на дощатом, со щелями, полу, устремляла тоскливо-молящий взор на единственного из нас, умеющего читать и…
И вот волшебный луч с весёлыми пляшущими пылинками уже нёсся к двери, увлекая нас - каждого в отдельности и всех вместе за собой в яркие и волшебные миры…
А фильмоскоп у меня был - извини-подвинься! Выменянный отцом у зоновского петуха-массовика на две пачки "того самого - со слонами", он являл собой чудо послевоенного сов.прома и был похож скорее на трофейную кинокамеру.
И чёрный, с шероховатостями корпус, и шнур в пёстрой тряпичной обмотке - всё в нём было каким-то умышленным и очень живым…
А однажды у нас в фильмоскопе перегорела лампочка. Та самая маленькая лампочка, исправно изменяющая наше сознание и переносящая нас в другие миры. Взяла и перегорела.
Через час о нашем горе знали все в посёлке. А через день мы начали болеть. Все. Один за одним. Родители моих коллег по несчастью недобро косились на моих отца и мать, дескать - устроили тут геморрой!
В спешном порядке снарядили небольшую экспедицию в районный центр. Нужной лампочки там не оказалось. Болезни стали прогрессировать и грозили принять затяжной характер. Выручило зоновское начальство. По каким-то своим каналам лампочку они разыскали. И не одну, а сразу две!
У чудо аппарата были, конечно и откровенно-слабые стороны. Так, например, особо полюбившиеся кадры нельзя было рассматривать бесконечно долго, как этого хотелось бы. Лампа палила нещадно и плёнка начинала пузыриться. Но бесконечные просмотры позволили со временем ориентироваться по запаху…
А вот Пластинки были предметом исключительно индивидуального пользования. Подустав от уличных баталий или в откровенную непогоду, я вытаскивал из под кровати ящик со своими оловянными батальонами, аккуратно опускал "аккордовскую" иголку на чёрный виниловый блин и…. "Начал чайник. Он всегда начинал первым…"
Чего у меня только не было! Да всё было! И даже больше, потому что народ на апрелевской базе посылторга был весьма сообразительным. Ведь пластинки приходили наложенным платежом. И если список Заказа не совпадал с моментальными возможностями базы , в коробку клались просто любые другие пластинки до общей заявленной суммы. Так в пятилетнем возрасте я в полной мере насладился "Анной Карениной", в шесть был потрясён "Царём Фёдором…" …
И вот, раз однажды, с такой счастливой оказией в коробке оказались "Любовь и коварство" Зощенко. Читал Юрский. И всё в моей тамошней жизни изменилось…
Дня через три я знал её наизусть. От и до. Тщательно копировал интонации, делал правильные, в нужном месте, паузы и…
И на одном из праздничных зоновских концертов вышел с двумя длиннющими монологами. Успех был настолько велик, рёв в зале стоял такой, что родители мои не на шутку переобулись. К внезапной славе, вдруг свалившейся на их семилетнего отпрыска они были не готовы.
В антракте новый Хозяин зоны Зинченко, расталкивая курящих зэков и вытирая слёзы, пробивался к отцу: " Ну, Иваныч, ну так твою етить!!! Ну, Иваныч! Парень-то далеко пойдёт! Как он это… етить твою мать..!"
Я стоял на сцене, за старым желтоватым экраном и не решался выйти. Я слышал как все говорили только обо мне. Странно, думал я, если вы от такого вот так прётесь…,а я ведь ещё и не такого чего могу…
Ну а потом- понятное дело, в магазине за хлебом - без очереди, в бане по субботам - нам с отцом лучшие , "рублёвые" места, в мотовозе - только в кабине! Ну а что?!, - Слава же…

ПОСЛЕДНИЙ ФОН

Когда Казимир умер, люди из поселкового растерялись. Все последние годы судьбой его никто не интересовался, и для всех он был Битин. Казимир Битин. Вот ещё вчера, буквально. И для меня, и для родителей моих. Для всех. А тут, вдруг, по всем бумажкам вышло, что на кресте вовсе и не Битин писать надо. А фон Беттен. Слухи о нём ходили, конечно, разные, кто-то говорил, что "из полицаев он ссыльных", кто-то, просто, - "предатель". Но одно все знали наверняка. В те, тогда ещё не совсем далёкие, годы, когда Вятлаг наш был полноправно-бесправной частичкой Гулага, тайгу здесь начинали валить пленные немцы...Знали и о том, что Казимир - самый старый поселенец. Но никому и в голову не могло прийти, что кто-то из "фрицев" мог вот так добровольно тут остаться.
Отец мой был дружен с ним. И когда они вместе с матерью куда-нибудь уезжали, я оставался у старика. Особых странностей я за ним не замечал. За исключением, пожалуй, двух...Садясь завтракать, он хлеба кусок клал не на стол просто как все "местные", а на тарелку и зубы ещё по вечерам чистил...А по-русски говорил лучше любого. Я любил у него оставаться...
Казимир жил не в бараке, а совсем отдельно, в маленьком, обитом дранкой домишке. До пенсии он работал путевым обходчиком и, поэтому, на чердаке всегда имелась пара вещей, способных заставить моё сердце забиться гулко и часто.
Ну, во-первых, - настоящий железнодорожный фонарь. С тремя разноцветными, сменными стёклышками. Во-вторых, фуражка с треснутым козырьком и дыркой от кокарды. Два замызганных флажка, бывшие в лучшие свои времена один - красным, другой - жёлтым. Коллекцию дополняла картонная коробка с огрызками разноцветных мелков. Весь этот набор позволял Казимиру не особо заморачиваться в устройстве культурной программы для молодого постояльца. По вечерам мы с ним слушали радио. "Театр у микрофона". Я сдавался Казимиру всегда ,в нагрузку,с отцовским VEFом.
Свет мы не включали. В печке трещали дрова, малюсенькие угольки валились в поддувало, все вещи в комнате становились другими...
Потом Казимир садился на маленькую скамейку перед печкой, голой рукой чуть приоткрывал дверцу и молча курил. Белёсый дымок, не успевая подняться над приступком, мгновенно исчезал над тлеющими углями вместе с неведомыми мыслями старика.
Но такая вот благость у нас с ним была не всегда.
На большие праздники из соседнего посёлка Казимиру сдавали двух девчонок Райку и Люську. Они были лет на пять старше меня и от этого уже слегка подуставшими от жизни. Наши постои частенько пересекались и старый домик Казимира с трудом переживал овербукинг.
Райколюськины родители "держали шишку" в снабжении своего посёлка и поэтому ирисками "Кис-кис" старик спокойно мог конопатить окна на зиму.

СТАНЦИЯ

Для того, чтобы уехать туда, где продавалось мороженное, стояли автоматы с газированной водой и троллейбусы сыпали искрами, надо было сначала приехать вот на эту станцию.
Здесь автобус, вырвавшись вдруг из накатанной колеи, всегда делал такой странный полукруг и останавливался за станционным домиком.
Домик надо было обойти. Мимо сугробов, вровень с низенькими, в ледяных окладах, оконцами. Толкнуть дверь, обитую изнутри старым солдатским одеялом, запнуться о веник-голик в сенцах и очутиться наконец в большом, но всегда очень тёмном помещении. Здесь кисло пахло мокрым полом, углем и немного краской.
Обитая крашенными в чёрный железными листами круглая печь в углу, дрова перед ней, вдоль стен два деревянных диванчика и завёрнутый в старый белый халат бачок с питьевой водой. Алюминиевая кружка на нём, прикованная цепью.
Часть приехавших немедленно устремлялась налево, туда, где за забранным решёткой окошком: "Я сказала нету плацкарты у меня! Купе вон берите, если такие баре!" Остальные топтались тут, в полумраке, говорили шёпотом, рылись в сумках, вспомнив о чём-то. Мужики время от времени выходили курить, а вернувшись и поймав вопросительный взгляд своих спутников, молча отрицательно качали нутриевыми шапками, дескать: "да неее, не идёт ешё...".
Сырые дрова смешно пищали в печке, из бачка звонко капало в жёлтый эмалированный таз, скрипели скоблёные половицы , а всё это вместе звучало какой-то радостной музыкой. Всё это было предвкушением Настоящего Путешествия.
И можно было незаметно шагнуть к окошку с кривыми, забитыми ватой, щелями. Вытянуть губы и сделать на мохнатую наледь вот так :"хооооооооооо". Потом в разбегающемся стеклянном овале быстро быстро поскрести ногтем и увидеть как в конце платформы поднимает свою чёрную культю настоящий семафор.
Поезд!

ПОЕЗД

"Парень, билеты у тебя?" - левой рукой отец хватается за жёлтый как зубы бесконвойника поручень, правой отрывает меня от перрона.
Билеты...
Да, цвета собачьего языка, эти картонные прямоугольнички с пробитой компостером датой нашей с отцом свободы, они у меня. В левой варежке, в складке ладони.
"Давай, давай уже, потом, потом!" - торопит меня закутанная в толстую серую шаль проводница.
Шаг вправо, ручку вниз, два шага вперёд. В нос бьёт углём, варёным яйцом, огурцом и потом.
Вагон общий. Других не было.
Хотя их, других ещё тринадцать. Есть и плацкартные и даже, Витька рассказывал, один купейный. Но билеты есть только в общие.
Ноги, шубы, пальто, валенки, фуфайки, разложенные на столиках газеты со снедью, яичная скорлупа, бутылки из под водки с молоком, заткнутые свернутыми газетными обрывками.
Столик с металлической окантовкой, выщербленной тысячами лимонадных и пивных бутылок, в серых ножевых порезах "дмб", "клён", "слон" и страшнее... Место здесь, у столика - это успех!
Это значит, что отец, спустя какое-то время, сможет положить на него свою шапку, сделать вокруг неё неприступную крепость из самых сильных в мире рук и покемарить вот так вот, сидя. А я, подогнув ноги, буду спать лицом на его коленях. А завтра, уже вот прямо завтра, мы будем стоять с ним на чёрном-пречёрном асфальте и щуриться от солнца на пять огромных белых букв на зелёном каменном здании вокзала...надо просто перетерпеть…
Перетерпеть.
Отец ещё долго будет ходить курить в тамбур, случайно встречать старых знакомых, и наверняка даже выпьет с ними - «Да ладно , парень! По грамульке же! Завтра как стёклышко!»
Потом, часа через два мы проедем «страшное место». Районный центр. И по вагону быстро пробегут ОНИ. В вязанных, по брови надвинутых, спортивных шапочках и японских «дутышах». Будь я постарше и без отца, мне бы следовало с их появлением изо всех сил притвориться бы спящим и совсем-совсем незаметным. Поезд будет стоять здесь двадцать минут и ОНИ прыгнут в вагон «зажимать».
Отбирают деньги и бьют прямо здесь. Быстро , зло и резко «на, на, на , сука!». Бьют, не давая встать. И в этих «на, сука!» тоскливая безысходность. Ты, сука, куда-то едешь, ты , сука, завтра увидишь Город. А я увижу его только два раза в жизни. Сначала, когда меня заберут в армию, и я, под присмотром двух сержантов, в своей самой старой одежде просижу полдня на вокзале и потом, когда меня пьяного в аксельбантах и сапогах в гармошку вокзальные менты затолкают в вагон.
Потому, что совсем уже потом, когда меня повезут на зону, ехать надо будет совсем в другую сторону. Туда, откуда и идёт сейчас наш поезд. Два последних вагона которого, тринадцатый и четырнадцатый – цветное приложение к УК РСФСР.
И в эти вагоны ОНИ не суются. Порежут.
Там, в этих двух вагонах «откинувшиеся». Почти сплошь в одинаковых серых, с коричневыми замшевыми налокотниками, пиджаках и с одинаковыми же характерными причёсками – короткими, чуть выступающими вперёд мысками волос…
Они не поедут с нами до конца. Они выйдут на станции Яр. Там, где наша вятлаговская железка упрётся наконец в транссибирскую магистраль. И я не буду спать, и буду смотреть, как шагают они с одинаковыми чемоданами, сутулясь и исчезая один за одним в первой свободной в их жизни ночи.
Поезд здесь стоит очень долго. И мне очень нравится это , потому что мне очень нравится смотреть на длинные белые эмалевые таблички вагонов с соседних путей. Москва – Пекин, Москва-Серов, Свердловск-Ленинград. Белые занавески , бутылка «байкала», термос…
И люди там, за окнами этих вагонов наверное совсем-совсем другие. Это же наверное какие-то совсем-совсем замечательные люди.
Вот пацан моих лет. Он тоже не спит. И смотрит на мой вагон. Он в белой маечке, и подпирает голову вот так вот руками. Он едет из одного очень большого Города в другой очень большой Город. И он наверное точно так же как и я ходит в школу. Только настоящую, многоэтажную, с настоящим электрическим звонком. И так же, как и я готовит уроки по вечерам в своей комнате. И так же вот, как и я смотрит в учебник географии и пробегает глазами звездочки под словами Москва и Ленинград.
Но для него эти звёздочки – обычная география, а для меня астрономия…
И мне хочется сейчас как-то сразу и показать ему язык и погрозить кулаком, дескать «ишь ты, какой, ага!». Но вместо этого я делаю совсем усталое лицо и равнодушно смотрю мимо. Вот так, с таким видом, что сразу понятно, что вот он и не колол никогда дров и воду не носил , а на волокушах-то зимой и подавно не катался…
Но вот пацан начинает плавно уплывать от меня.
...это мы поехали...или он?
рисунки: Герман Карпов
Продолжение будет!

Категория: Пишут пользователи | Просмотров: 763 | Добавил: АЛЕКС | Рейтинг: 5.0/4


Посоветовать материал
в соц. сети


Всего комментариев: 1
0
1  
Очень приятно  читать невыдуманные  истории , а правду жизни ..спасибо  отлично

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
   Rambler's Top100   Рейтинг@Mail.ru      Яндекс.Метрика
Наверх